Чтение онлайн

Перечитывая «Карнавал», вижу спешку, в которой писал, установку на французского читателя, которому многие простые вещи советские надо объяснять, установку настолько сильную, что она сказалась даже на корявости языка.

Сама эта книга стала для меня точкой отсчета в дальнейшем развитии мировосприятия и мироощущения. Имеет ли смысл переделывать то, старое, в соответствии с нынешним восприятием? Разоблачать большевизм, меньшевизм, ленинизм как таковые, спорить со славянофилами, отказываться от части характеристик, выбрасывать те или иные факты?

Имеет ли смысл копаться дальше в самоэволюции? Вряд ли. Когда мне покажется, что я уже достаточно знаю и чувствую Запад, тогда, возможно, будет какой-то смысл писать о западном карнавале — глазами человека «оттуда», глазами жителя уже западного, но бывше-советского, «всё еще марксиста», если вообще какой-либо «изм» имеет самостоятельное значение.

Я лишь чуть-чуть подправил язык, выбросил общеизвестное для читающего по-русски читателя и восстановил «непонятное» иностранцам.

Л. Плющ

Париж, март 1979

notes

Примечания

1

В июне 1977 г., во время приема, устроенного президентом Франции Жискаром д'Эстеном в честь Брежнева, французская интеллигенция устроила в театре Рекамье прием нам, советским диссидентам. Франция была с нами, а не с Брежневым. С нами были и Эжен Ионеско, и Сартр, и Симона де Бовуар. С дочерью Ионеско я познакомился раньше, на демонстрации румын, протестовавших против репрессий в Румынии. Слова Ионеско о моей книге растрогали меня. Глотая слезы, я смог только пробормотать что-то о том. что она появилась благодаря в чем-то его «Носорогу». Какие странные петли делает судьба, сколько удивительных встреч с людьми, которые сыграли роль в моем становлении, — Ионеско, Сартр, Тамара Дойчер — жена Исаака Дойчера, Ив Монтан, Хомский, Александр Галич! Мишель Фуко организовал контрбрежневскую ветречу. Таня с Галичем участвовали в спектакле Армана Гатти о психушках, о Гулаге.

2

Увы, усиление тоталитаризма в Латинской Америке, в Азии и Африке подтверждает это. И США не один раз помогали фашистам.

3

Чем уже стал Белград.

4

В 76–77 гг. это снова стало нормой, а не исключением в их «хулиганстве в перчатках».

5

Декадентом называют в советской критике Владимира Винниченко. Но это несерьезное утверждение. Винниченко — тонкий психолог, близкий некоторыми гранями своего таланта Достоевскому. Ленинское утверждение о нем как об архиреакционном последователе архиреакционного Достоевского далеко от истины. Душевные метания, поиски, психологический анализ надломов у революционеров и контрреволюционеров не означает ни архиреакционности, ни «достоевщины». Ленинские вкусы в литературе примитивны, неразвиты, не поднялись до поисков Маяковского, даже до Луначарского. Считать «Что делать?» Чернышевского литературой — признак отсутствия эстетического вкуса. Увы, примитивность ленинских симпатий в искусстве (в живописи, правда, он поднялся от «передвижников» до импрессионизма) сказалась на борьбе примитивного, лозунгового реализма против настоящего реализма и «модернизма».

6

Я прошу всех украинских эмигрантов, знавших Надежду Витальевну Суровцеву, читавших ее произведения 20-х годов, прислать мне материалы о ней. Может быть, ее помнят старые австрийские коммунисты и анархисты, деятели пацифистского и женского движения 20-х годов?

7

Книга «Неопалимая купина» (из украинского аналога серии «ЖЗЛ»), в которой я впервые прочел о султанше Роксолане, Гулевичивне и других известных на Украине легендарных личностях, ныне запрещена «непонятно» за что, т. е. за «украинский буржуазный национализм».

8

Впоследствии мне удалось прочесть работу выдающегося русского ученого о. Павла Флоренского о слове как мифе. П. А. Флоренский еще в 1922 г. написал «У водоразделов мысли», где есть прекрасная, глубочайшая по мысли «заметка» о строении слова. Как всегда, власть предержащие дали работе отлежаться, пока мировая наука в других странах подойдет к идеям русского ученого. Лишь в 1973 г. часть работы П. А. Флоренского была опубликована (Строение слова. В сб.: Контекст. 1972. М., «Наука», 1973). Сколько еще великих открытий 20-70-х годов лежит в семейных и государственных архивах, ожидая читателя? Россия, как Сатурн, пожирает своих детей, опасаясь их слова. Лучших своих детей и их лучших слов.

9

Как мне сообщил поэт Вадим Делоне, Мамонов для сознания Кочетова — Делоне (бабушка Делоне — Мамонова; Кочетов присутствовал на суде над Делоне. Тут проекция своей Тени на врага-Делоне, как Птуппсов — клевета на Евтушенко).

10

В 1977 г. белое пятно наконец заполнили. Новая Конституция — по сути хуже сталинской. Новый гимн — видоизмененный Сталинский. Остается ждать НДП — чтобы и они наконец поставили точку над «i» и вмалевали свастику в свой флаг.

11

Слава Богу для новых изданий этой книги я могу внести поправку к мрачному карнавалу истории, на сей раз поправку светлую: и Буковский, и его мать уже на воле, но лишились Родины, России.

12

Можно привести в качестве свежего примера клеветническую статью «христианина», писателя Петрова-Агатова о Гинзбурге и Орлове в «Литературной газете» за февраль 1977 года. Все, кто знал автора, считают, что основным мотивом клеветы был не страх, а собственная безнравственность, приписанная им своим «жертвам». Забавно, что в атеистической, кагебистской газетке Агатов обвиняет большинство диссидентов в… атеизме. Профессор Орлов своим безбожием, выходит, оскорбляет религиозные чувства Брежнева.

13

А сейчас все еще гораздо сложнее, страшнее, напряженнее…

14

Галич сообщил мне, что в детстве любил двух поэтов — Жуковского и Шевченко.

15

Когда Синявский написал книгу «Прогулки с Пушкиным», то на него напали многие эмигранты» преимущественно старые. Все таки 60 лет после Октября что-то дали многим из нас. Многие поняли, что «любить» и «обожествлять» — не синонимы. По-настоящему любить — значит стремиться понять. Синявский, называя Пушкина «вампиром», «пустым» и т. д., смотрит на Пушкина карнавальными глазами. А его противники — сквозь очки о гении. Синявский делает открытия (половина которых могут быть ошибкой), т. е. любит Пушкина практически. «Защитники» Пушкина повторяют «охи» столетней давности, т. е. лишь притворяются в своей любви к Пушкину. Старая эмиграция упрекает нас в том, что мы искалечены Советами. Возможно. Но мы думаем, а они застыли в России 30–60 летней давности (а некоторые попятились в «глубинку», на сотни лет назад). Россия уже не Россия, а Советы. И с этим надо считаться, а не повторять старое!

16

История Виктора В. — одна из самых трагических. Человек он неглупый, но слабохарактерный. До 72 года ему уже приходилось иметь дело с КГБ, и они тогда еще поняли, кто перед ними. За несколько месяцев до января 72 года Виктор уехал из Киева и жил (по состоянию здоровья даже собирался переехать туда совсем) в Армении. 13 января его самолетом привезли в Киев, поместили в гостиницу КГБ, которая размещается напротив Республиканского следственного изолятора, и продержали фактически под арестом — 5 или б дней. В Киеве оставалась его семья — жена и сын. Ему позволили повидаться с ними только после «операции», ночью, с предупреждением ни с кем не видеться и никому не говорить о допросах. Он сделал все, что они требовали, я случайно встретила его через полгода, когда он вернулся в Киев, — ему не удалось остаться в другом городе. И тогда при встрече, будучи уже выпивши, он рассказал подробности об очной ставке с Леней. Рассказал, что был очень испуган: он ничего не знал об арестах друзей. Его водили на допросы каждый день, в одном номере с ним находились два следователя КГБ. Его запугали — грозили, что вызовут на допросы жену, а у нее больное сердце, что их выселят из квартиры, а сына не примут в университет, и он сдался, он подписал все, что они хотели. Это были показания не только на Леню, но и на Светличного, Чорновила — его возили для этого во Львов — и других друзей. На суде над Леней Виктор был главным свидетелем. А после суда он пришел ко мне и плакал, что он всех предал, что ГБ его купило: сына, действительно, приняли в университет, и из квартиры не выгнали. Но работу он все равно потерял. Из-за всего пережитого у него усилилась болезнь мозга, которой он страдал и раньше, он стал инвалидом, с маленькой пенсией, на иждивении жены.

Виктор иногда приходил ко мне и потом. Однажды он рассказал, что на допросах часто давал показания, находясь в припадке, и даже не помнил четко, что говорил. Был в ужасе от того, что вот он, действительно больной человек, здесь, а Леня, здоровый, в сумасшедшем доме (болезнь его потом до такой степени обострилась, что на некоторое время он попал в психиатрическую больницу).

Сейчас это человек, раздавленный не только болезнью, но и нравственными муками предателя, это жертва КГБ, несомненно большая, чем те, кто осужден на муки в лагерях и тюрьмах. Прим. Т. Плющ.