Чтение онлайн

Девушка замерла, обдумывая мои слова, и все еще была чем-то озадачена. Но вместо того, чтобы ответить на незаданный вопрос, она снова поставила меня в тупик ходом своих мыслей.

– А как же Соня? – нахмурилась она и странно глянула на меня – не будь нужды следить за дорогой, я может быть и лучше бы ловил скрытые знаки и смыслы. Но приходилось довольствоваться объяснениями.

– А что с ней?

– Почему бы вам не пойти на ужин вместе?

Что это – упрек или желание избежать участи лишний раз побыть со мной? И какого черта она вообще говорит о Мармеладовой? Но мысль о подруге на моем семейном ужине вызывает у меня ухмылку.

– Боюсь, одновременное сочетание Мармеладовой и моей сестры кончится катастрофой для нашей кухни. Мама точно не обрадуется внеплановому ремонту.

– Но разве она не расстроится?

Остановившись на светофоре, я оборачиваюсь к Шелест и ловлю ее взгляд. На миг, пока она не успевает это скрыть, я читаю в темной влаге горечь и тоску и ту неясную хрустальную преданность, которая прошила меня в баре, когда Шелест была под действием неизвестной мне дряни. Хотя я не уверен, что это не шутки моего сознания, тем более, что спустя миг не остается и следа неожиданного откровения, а девушка смотрит как прежде нахмуренно, озадаченно и напряженно.

– Так не нравится мое общество? – с прокравшейся в голос горечью интересуюсь я. Надеюсь, Шелест ничего не заметила. Чувство новое и неожиданное – в ожидании ответа даже задерживаю дыхание, при этом старательно делая вид, что мне все равно.

– Глупости, – уверенно говорит она, и я выдыхаю. Ни задержки, чтобы подумать, ни лукавства, а значит, все не так уж и плохо. – Просто подумала, что это… неправильно. Не хочу отплачивать тебе новыми проблемами за помощь.

Отворачиваюсь, трогаюсь на зеленый и понимаю, что просто ищу причину избавить себя от манящей темной глубины, которая успела затянуть меня за время недолгого контакта. Наваждение в лице Зины Шелест начинает меня озадачивать.

– Все в порядке. Я скажу, что ты не смогла, – обрубаю, пока еще могу держать ситуацию под контролем. На девушку не смотрю – не хочу видеть облегчение на ее лице. Она молчит, и до уже знакомого дома мы доезжаем в густой тишине.

– Спасибо, – поворачивается ко мне Шелест и неуверенно берется за ручку, как будто не знает, как быть дальше, – ты меня сильно выручил.

– Я подожду, – говорю, не оставляя ей выбора.

– Почему-то я так и подумала, – вздыхает она, что-то для себя решая, но вместо того, чтобы выйти, оставив меня коротать время в компании оставшегося после нее лимонного запаха, поднимает на меня глаза и робко интересуется,. – Зайдешь? Нет, я не буду собираться долго, – по-своему трактует мой удивленный взгляд, – просто подумала, что дома лучше, чем в машине. Но если ты не хочешь…

– Хочу, – честно отвечаю и первым открываю дверь, не давая ей времени передумать.

Может быть, простой акт вежливости с ее стороны не был рассчитан на мое согласие, но я не в силах побороть желание увидеть частичку ее мира изнутри, тем более, когда она сама так щедро позволяет это, не ведая о моих смелых мыслях. Когда девушка проходит мимо лифта, я ничего не говорю, только задумчиво поднимаюсь следом по лестнице, сопровождая взглядом ее руку, плавно скользящую вверх по перилам. Она взволнованно косится на меня, когда вставляет ключ в замочную скважину и первая исчезает в сумраке прихожей, не глядя, как я тенью следую за ней. Уже знакомый мне запах ударяет в нос – смесь свежего лимона и нежной фиалки – именно так пахнет Шелест, если подойти к ней достаточно близко, чтобы это почувствовать, так пахнет постель в моей комнате, после того, как девушка в ней побывала. Я отказываюсь от чая, и присаживаюсь на диван в гостиной, наблюдая, как девушка заходит в одну из комнат, а потом выходит оттуда со свежей одеждой и прячется от меня в ванной. Стараясь не думать о чертовски волнительном плеске воды и о том, кто и в каком виде принимает душ на расстоянии вытянутой от меня руки, иду, повинуясь внезапному порыву, в комнату, где Шелест брала вещи. Храм души, или другая вселенная, не важно, главное, что здесь есть часть пазла к пониманию нелюдимой девушки – часть того контрастно яркого ее внешности мира, который она прячет внутри себя.

Суровая, я бы даже сказал аскетичная атмосфера сочетается с уютом и неповторимой одухотворенностью. Комната не тихушницы, предпочитающей ночное чтение любовных романов в прикуску с конфетами и мечтающей во что бы то ни стало найти в этой жизни своего принца на белом коне, или обратить внимание на свое недооцененное существование, но одинокой, глубокой и творческой личности, прошедшей путь от гибельной и прекрасной поэзии Ахматовой до изломанной лирики Бродского, одолевшей Гессе и Кортасара, влюбленной в до черта красивый и грустный текст «Циников» Мариенгофа, отложившей в сторону научные труды по управлению организациями и придвинувшей под свет ночника сборник прелюдий и фуг Баха. На стенах отнюдь ни фотографии, ни пейзажи или натюрморты, а угрюмая и неподходящая с виду, как для девушки ее возраста и внешности, кампания в лице двух мужчин, портреты которых висят над кроватью; одного узнаю даже я – львиная шевелюра и тяжелый взгляд принадлежат знаменитому Бетховену; имени второго я не знаю, но что-то мне подсказывает, что и он относится к элитарному кругу великих композиторов. Ни цветов, ни статуэток; о том, что эта комната девичья, можно понять только по паре шкатулок с украшениями и женскому, хотя и достаточно мрачному наполнению большого шкафа из темного дерева.

На спинке стула висит знакомая толстовка, которую Шелест так и не вернула мне – оказывается, в какой-то степени я уже давно пробрался в ее мир, повиснув тяжелой материей позади ее спины, склоненной к письменному столу, и впитывающей ее аромат.

На столе лежит черная записная книжка, из центра которой торчит кусочек яркой открытки. Я достаю ее и разглядываю пошлые розовые сердечки в лапах неестественно счастливых анимированных щенков. Большая надпись «С любовью», венчающая картинку, манит меня заглянуть внутрь. «Самой красивой и любимой девушке на свете в день рождения! Люблю тебя! Твой Вася». Хмурюсь и с мрачным превосходством усмехаюсь – хоть я и знаю Шелест намного меньше, чем ее бывший парень, он же новоиспеченный Василий Демидов, даже мне понятно, что сердечки и обыденные фразы далеко не про такую девушку. Глупости про исключительную важность внимания, в обход остального, придумали как отговорку, чтобы позволить себе не понимать человека, который находится рядом. И принести Зине Шелест эдакий сувенир «на отвали», практически то же самое, что подарить на день рождения Мармеладовой сертификат на посещение солярия.

Кладу картонку на место, понимая, что Вася Куров, или кем бы он там ни был, нравится мне все меньше. Хотя в том, что однажды у нас с ним состоится знакомство, сомневаться не приходится. Поворачиваюсь и нервно сглатываю, стараясь понять по взгляду внезапно возникшей в проеме Зины с мокрыми после душа волосами, успела ли она как следует насладиться моим увлеченным бдением по ее территории и какой реакции следует ждать.

Но вместо того, чтобы оправдываться или извиняться за намеренное и беспринципное вторжение, киваю головой в сторону портретов:

– Не находишь, что трудно соревноваться за внимание девушки, поставившей для себя такую высокую планку?

– Можно быть очень далеким от всего этого, – делает Шелест неопределенный жест, то ли имея в виду себя, то ли пресловутые портреты. – Но это неважно; важно понять, что в приоритете всегда то, что главнее в данный момент. Изображения не сделают реальнее тех, кто и так заполняет тебя до краев.

– И все же ты не повесила здесь фото своего парня.

– Бывшего.

– Бывшего парня, – соглашаюсь я, понимая по ее глазам, как сильно все еще болит оставленный недавно шрам.

– Не повесила… Но живым не требуется подобная иллюзия существования – ты есть, и я вижу твою улыбку, слышу смех и могу позвонить тебе, чтобы услышать твой голос; голос мертвых молчит, и чтобы его воскресить нужно раз за разом заставлять себя помнить. Все меняется, когда включаешь запись, принадлежащую кому-то из них, и смотришь на изображение – они оживают, их взгляды наполняются таинственными смыслами, а черты отличаются непостоянством и соответствием моменту.

– Понятно. Нужно понимать, что однажды ты уйдешь в свою закрытую кампанию, и это не будет означать, что ты сделала выбор, предпочтя кого-то мертвым кумирам, а только то, что это неотъемлемая часть твоей жизни, которую придется принять.

– Именно. Считаешь меня странной? – интересуется у меня Шелест.

– Не считаю, – самобытной, особенной, наполненной смыслом, невероятно манкой и до черта недоступной. И близко не родственной раздаривающим себя пустышкам, не в пример Шелест ярким внешне и плачевно незаполненным внутренне. Их не хочется узнавать, вертеть точно редкий драгоценный камень, открывая новые и новые грани, смакуя каждую черту, замыкаясь на руках, прикосновения от которых до сих пор вызывают волнение. – И откуда только ты взялась такая? – спрашиваю скорее риторически и обращаю этот вопрос внутрь себя, стараясь разобраться с желаниями, которые едва ли ограничиваются физиологией.