Чтение онлайн

Сесть в машину и упрямо фальшивить, обманывать себя другими мыслями, смотря в окно и не смотря на сидящего рядом парня.

Считать деревья промахивающие мимо.

Считать заплатки на асфальте.

Вспомнить милую улыбку и добрые, солнечные глаза.

Сделать вид, что поворачиваюсь и смотрю на водителя исключительно из-за крайней нужды утолить любопытство.

– Марат, а ты раньше встречался с Оливье?

– Нет.

– Мне показалось, что он тебе не понравился?

– Не показалось.

– А что ты имел в виду, когда упоминал, что Миша тебя шантажировал?

– Шелест, – парень не глядел на меня, его взгляд казался полностью сосредоточенным на дороге, – твой брат прав, и тебе не стоит вмешиваться в наши дела.

– Вот именно – он мой брат, да и проигнорировать связавшие нас события и не заботится о твоей судьбе, я тоже вряд ли смогу, поэтому меня беспокоит всё, что у вас происходит. Что бы там ни было, я не хочу узнать о всем последняя!

– Что?

– Говорю, что имею право знать.

– Я не про это, – он бросил на меня внимательный взгляд, и вряд ли бы разорвал зрительный контакт, если бы не нужда смотреть на дорогу. – В каком смысле, «не можешь не заботиться о моей судьбе»?

Я сглотнула и принялась внимательно изучать швы своей длинной черной рубашки. Искренность – дело праведное и достойное восхищения, но крайне смущающее.

– Мне кажется, после того, что ты для меня сделал, я могу называть тебя другом? Не подумай, что я навязываюсь, – поспешила я объясниться под удивленным взглядом, – просто хочу сказать, что не могу исключить важность твоей помощи, и не желать отплатить тебе тем же! Можешь считать это глупостью, или нелепыми тараканами в моей голове, – я чуть-чуть усмехнулась. – Просто проигнорируй, если тебе это не нужно, но если все-таки нужно, я буду рада помочь когда-нибудь. Просто скажи мне об этом, хорошо?

Он долго и пронзительно смотрел на меня, явно обдумывая мои слова, которые вырвались на одном дыхании и потребовали большого мужества.

– Хорошо, – просто кивнул он, а я так и не поняла, согласился ли он с тем, чтобы иметь в виду мою вряд ли когда-нибудь потребующуюся ему помощь, либо просто принял к сведенью и решил проигнорировать, но мне было достаточно этого лаконичного и, в целом, ничего не объясняющего ответа. По крайней мере, он не осмеял мой такой простодушный порыв и точно не собирался докапываться до сути того, что меня на него подвигло. А может быть догадался, даже о том, чего не понимала еще я, но ни словом ни обмолвился об этом, за что я была ему благодарна.

Возле нужного здания мы оказались на удивление быстро.

– Зина, я должен, кажется, извиниться, – остановил он на мне свой непроницаемый взгляд.

Я удивленно вскинула брови.

– За то что, не спросил, можно ли мне войти в твою комнату, – объяснил он, и я облегченно выдохнула, – мысль о том, что он извинялся за порыв, заставивший его прикоснуться к моим волосам, тревожила меня больше, чем я готова была признать.

– Ничего страшного! Там все равно нет ничего примечательного, – грустно улыбнулась я. Как и во мне.

Северский усмехнулся и невзначай, как бы про себя, заметил.

– В этом вся ты…

И то верно – обижаться на такие замечания глупо, особенно после того, как сама признала свою посредственность.

Впрочем, и мне нужно было кое-что прояснить.

– Мне тоже нужно попросить у тебя прощения, Марат, – я закусила губы и смущенно сцепила кончики пальцев. В отличие от него, мой проступок был куда как значительнее и гораздо необъяснимее. Точнее, объяснение никак не хотело признавать, что далеко не всё так кристально чисто, как кажется. – Я бы никогда так не сделала, не будь я тогда… не в себе, – тихо проговорила я, надеясь, что он поверит.

– Я понял, – со странной интонацией протянул он, и я осмелилась заглянуть к нему в глаза, не боясь прочитать в них пренебрежение.

– Да?

– Да.

– Хорошо, – выдохнула я, заставляя себя оторваться от холодной зелени, и стараясь убедить себя в том, что в человеческих глазах не спрятан магнит. – Спасибо… за всё! Пока! – я быстро вылезла из машины и пошла прочь, гонимая странным чувством, которое и окрыляло и опускало на дно одновременно. Кажется, мне начинал нравиться этот молчаливый равнодушный парень.

И это не сулило ничего хорошего.

Возле входа я столкнулась с Дмитрием Петрушевским, – одним из по-настоящему талантливых актеров нашего театра. Мужчина внимательный и спокойный, с вечной банданой на голове и усталым, прожженным взглядом, говорящем о глубоких жизненных перипетиях, настигнувших его в жизни. Впрочем, у кого их, этих перипетий, не было? Но вот то, что он осел в таком сомнительно привлекательном, как для такого талантливого человека, месте, казалось мне странным и попахивало жизненной трагедией. Я, было, предположила, что виной всему пагубное пристрастие к алкоголю, которое, как известно, порушило судьбы многих людей искусства, но, присмотревшись внимательно, убедилась, что он был далек от вредной привычки и вообще выглядел крепким, здоровым и даже достаточно привлекательным для своего возраста. Не трудно представить, что в молодости его суровая красота находила отклик в падких на мужественность женских сердцах. Не берусь судить, был ли он ловеласом, но почему-то казалось, что семьи у него нет, и он одинок и несчастен там, за пределами сцены. Не знаю, почему я так решила, – может быть, дело было в его влажном меланхоличном взгляде, который периодически скрещивался с моим и сопровождался подбадривающей полуулыбкой, когда приходилось терпеть очередную истерику нашего дражайшего руководителя. А может быть, потому что в первой роли, в которой я его увидела, он играл вдовца-рыбака, влачащего одинокое существование в хижине на берегу моря и ведущего душевные и не очень беседы с забредающими к нему людьми, и это оставило в моей голове устойчивый образ, так кстати соответствующий его внешнему виду, а особенно, темной бандане на голове, удерживающей длинные волосы, и суровому выражению лица с печатью мрачности и спокойной меланхолии.

Но чтобы бы там ни происходило в его жизни, он был одной из немногих личностей в пределах театра, не вызывающей у меня отторжения и желания спрятаться за ширмой нот, стоящих на пюпитре.

Я слегка улыбнулась ему, кивнула и краем сознания уловила, что он как-то слишком заинтересованно проводил взглядом уезжающую прочь машину Северского.

– Детка, а ты это случайно не с Маратом Северским приехала? – спросил он у меня, подтверждая закравшееся сомнение, что он как минимум знает, кто был за рулем машины.

– С ним, – кивнула я, – а что?

– Любопытно, – сощурил он своим темные глаза и теперь уже с интересом посмотрел на меня. Как бы по-новому, оценивая. – И давно вы общаетесь?

– Да нет… Совсем недавно подружились!

– Подружились? – улыбнулся он. – Или это по-другому называется?

– Что вы, Дмитрий Иннокентиевич! – поспешила возразить я, приходя в неожиданное смущение от его замечания. – У нас ничего такого нет! Это же Северский..., – я чертыхнулась про себя, ужаснувшись тому, что переняла эту дурацкую интонацию, которая неизменно сопровождала его имя в чужих устах. Однако надо проверить, не поехала ли крыша… – А вы… знаете его? – полюбопытствовала я, заинтересованная его вниманием к персоне парня. Как-то странно получалось, что окружающие меня люди так или иначе оказывались связаны с Северским, а это как минимум настораживало.

– Да так, слышал кое-что…

Мне показалось, что он слукавил и сознательно недоговорил, но допытываться не стала. В конце концов, кто я такая, чтобы приставать с вопросами, особенно, когда видно, что человек не особо стремиться распространяться на касаемую тему? Вместо этого, я поинтересовалась, знает ли он про Лео, и как на это отреагировала труппа.

– Как-как, – усмехнулся он и открыл дверь, пропуская меня в помещения, – ты же знаешь, как его здесь все «любят». Они так обрадовались, что гримерка чуть не лопнула от радостных воплей! Не знаю, как это отразится на спектакле, но то, что дышать стало спокойнее, это точно. Лично у меня его вопли уже давно в печенке застряли.