Чтение онлайн

— А повестки с вызовом в волостной суд вы печатаете тоже на гектографе? — спросил я Ивана Фомича.

— И повестки, и циркуляры разные. Иногда нам присылают длинные-длинные циркуляры. Ну, что-нибудь насчет выколачивания с мужиков податей, чтобы весной не жгли в полях палы, не оставляли в тайге костры, чтобы прививали обязательно всем ребятишкам оспу и все такое… С такого циркуляра мы пишем особыми чернилами копию и делаем на ней приписку: «Всем сельским старостам — к сведению и неуклонному исполнению», ставим подписи нашего волостного начальства. Потом печатаем все это на гектографе и рассылаем по волости. Вот, брат, какая штука этот гектограф. Спасибо тому, кто его придумал. Теперь вставай к плите. Смотри внимательно да помешивай его, когда он начнет распускаться. Под плиту дров не добавляй. Важно, чтобы он распускался медленно. Я потом загляну сюда или пришлю Петьку.

Теперь я остался один перетапливать этот гектограф. Он медленно таял на моих глазах и постепенно превратился в темную жидкую массу. Я усердно перемешивал ее и ждал Ивана Фомича или Петьку. Но ни тот, ни другой не приходили. Тогда я сам решил сбегать к ним и оставил гектограф на попечение дедушки Митрея.

В канцелярии я увидел много народа. Кроме комского писаря, урядника и старшины, здесь сизели фельдшер Стеклов, Белошенков и еще какие-то люди. В комнату к Ивану Иннокентиевичу тоже набилось много народа, и оттуда то и дело доносился оглушительный смех.

Иван Фомич сидел за своим столом и разговаривал с каким-то человеком. Увидев меня, он рассмеялся и сказал:

— Почта, брат, из Новоселовой пришла. Теперь мне отсюда уж не вырваться. Вот тебе бутылка с глицерином… — Тут Иван Фомич достал откуда-то из-под стола бутылку. — Налей из нее в гектограф, ну так примерно с полчашки и все время размешивай. А когда он у тебя равномерно разойдется, осторожно сними его с плиты и поставь у них в сторожке на стол минут на двадцать. Когда он как следует застынет, попроси дедушку Митрея отнести его в судейскую. А сам иди домой. Сегодня работать нам все равно не дадут. А завтра приходи пораньше и занимай мое место. Я подойду, и мы начнем с тобой печатать.

На другой день я явился в волостное правление, когда дедушко Митрей еще не управился там со своей работой. К моему удивлению, я уже застал Ивана Фомича. Как и вчера, он читал за своим столом какую-то газету.

— Обожди, немного, — сказал он, увидев меня, и снова углубился в чтение. При этом он, как и вчера, все время то гмыкал, то смеялся, то ругался. Наконец аккуратно сложил газету, шлепнул по ней ладонью и сказал:

— Живут же где-то люди, что-то делают! В газетах о них пишут. В одном месте организовали кооператив, в другом — кредитное товарищество, в третьем — маслодельную артель. В Солбе учредили еженедельный по средам базар. В одних местах какие-то торги, в других переторжки. В селе Амонашевском обнаружен труп неизвестного человека. Только у нас в волости ничего не происходит. Во всей волости нет ни одного кооператива, ни одной маслодельной артели, ни одного базара. Попробовал отец Петр организовать в Коме общество трезвости. В селе триста дворов, не считая всяких приезжих и поселенцев, а в общество вступило четыре человека. Вот и живем так. Весь мир сам по себе, а мы сами по себе. И знают нас только потому, что мы платим подати да поставляем солдат. Только поэтому и числимся где-то по окладным листам да по призывным спискам. Вот так-то, мой дорогой. Мы ведь, оказывается, родня с тобой. Наша Оксинья-то теткой тебе приходится. Ну что ж, будем родственниками. А теперь займемся гектографом. Или постой, поговорим сначала с дедушкой Митреем.

Тут Иван Фомич снова развернул газету, подмигнул мне и кликнул дедушку Митрея. Тот вышел из судейской с веником в руках и недовольно спросил:

— Ну, чего тебе опять?..

— Ты недавно плакался, что у вас в прошлом году потерялся конь из табуна?

— Потерялся.

— Не нашли его?

— Найди попробуй. Все суседские деревни объездили, везде узнавали, спрашивали. Но так и не нашли. Добрый конь был. Сорок рублей давали. Пропал ни за грош.

— А какой масти он был?

— Мухортой масти, с темными крапинами.

— Нашелся твой конь, Митрей Васильевич. Говори: слава богу.

— Как нашелся?

— Так и нашелся. Пришатнулся к лошадям Сосипатра Козулина в деревне Тарайской.

— Это где же такая деревня? Я что-то и не припомню… За рекой или на Июсе где?..

— Деревня-то? Далеконько отсюда. В Знаменской волости, где-то за Батенями…

— Эвон куда зачесался! Далеко ведь отсюдова. Неужто цыганы туда угнали?

— И цыгане могли угнать, и сам мог туда податься. Как перебрался за реку, так и пошел от деревни к деревне прямо в Знаменскую волость. А там, значит, и пришатнулся к лошадям этого Сосипатра Козулина.

Иван Фомич говорил все это серьезно, и дедушко Митрей даже не заметил, что его опять разыгрывают…

— Через день, через два, а может, и через неделю, — продолжал Иван Фомич, — Сосипатр заметил чужого коня со своими лошадьми. «Чей это конь? Откудова?» — не знает. Тут поймал Сосипатр твоего Мухортка, привел в деревню, спрашивает соседей: «Не знаете ли, мужики, чей это конишко? К моим лошадям пришатнулся». Никто из его соседей твоего Мухортка, конечно, не знает. Тогда повели они его к дяде Вахромею, который помнит в Тарайской наперечет всех лошадей до седьмого колена. Тот посмотрел на твоего Мухортка и сразу говорит: «Ведите этого коня к старосте. Это конь приблудный. У нас в деревне ни у одного хозяина нет такого. Был похожий немного у Малафея Беспрозванного, так того коня у него уж три года, как волки задрали». Тут Сосипатр с твоим конем к старосте. А староста и говорит Сосипатру: «Раз этот Мухортый пришатнулся к твоим коням, ты, значит, и соблюдай его, пока мы не найдем ему хозяина. Можешь на нем работать. Но чтобы конь был в теле, в полном порядке». И сразу все это со своим писарем оформил по всем правилам. То есть взял с Сосипатра расписку на коня и написал в Знаменское волостное правление, чтобы там сделали розыски хозяев к твоему Мухортку. Те, конечно, объявили по всей Знаменской волости, что в деревне Тарайской у Сосипатра Козулина есть пригульная лошадь такой-то масти, таких-то примет. Но в Знаменской волости хозяев твоему Мухортку, как и следовало ожидать, не нашлось. Тогда Знаменское волостное правление написало обо всем этом в Красноярск в газету, а я сейчас прочитал и решил скорее тебя обрадовать.

— Они что же, и про Вахромея этого напечатали, к которому моего Мухортка водили, и про Малафея, у которого конь похожий был?

— Ну, про Вахромея они ничего не печатали. Это я уж присочинил немного. Но ведь это и так понятно. Ведь в каждой деревне есть свой Вахромей, который всех коней знает наперечет. У вас в Кульчеке есть кто-нибудь, кто знает деревенских коней и жеребят наперечет? — обратился ко мне Иван Фомич.

— У нас, — сказал я, — Секлетея Афанасьева Полякова. Всех чужих коней к ней водят. Она сразу и говорит — чей конь, от какой кобылы, от чьего жеребца, в каком табуне ходил. Она все знает и помнит.

— Вот видишь!

— А что там написано насчет моего Мухортка? — спросил дедушка Митрей.

— Да то и написано, что Знаменское волостное правление разыскивает хозяев к пришатнувшемуся к лошадям крестьянина Сосипатра Козулина мерина масти мухортой, роста среднего, около четырех лет, грива на правую сторону, на лбу звездочка, тавра нет, правое переднее копыто расколото. Оценена в шестнадцать рублей.

Вначале дедушко Митрей внимательно слушал Ивана Фомича. Но когда тот начал перечислять приметы пришатнувшегося к лошадям Сосипатра Козулина мухортого коня, на лице его появилось недоумение, которое потом сменилось досадой. Наконец он плюнул в сторону и сказал:

— Вранье все это! Никакой звездочки у моего Мухортка на лбу не было. И тавро у него было на задней левой ляжке. Ты мне про какого-то другого коня читаешь.

— Я тебе про коня мухортой масти читаю. Тут этих объявлений насчет пришатнувшихся лошадей в каждой газете по нескольку штук, и все о конях самых разнообразных мастей: и сивой, и каурой, и рыжей, и пеганой. А вот насчет мухортого прочитал первый раз и сразу же решил, что это о твоем пишут.

— Тоже скажешь… Мне за Мухортка сорок рублей давали, да я и то не отдал. Это был конь! Хоть под седлом, хоть на вожжах. В обозе ходил на нем два раза в Красноярско. А тут оцепили коня в шестнадцать рублей. И правое копыто еще расколото. Такого коня ковать надо круглый год.

— Жаль, жаль! А я думал, объявился твой Мухортко. Дай, думаю, обрадую человека…

— Ничего ты не думал. Если бы думал, так не морочил бы мне голову. А я развесил уши и слушаю. А то и невдомек, как он попадет от нас в эту Знаменскую волость. Большу грамоту знаешь, а такой пустяк сообразить не можешь…

И дедушко Митрей ушел в сторожку в уверенности, что на этот раз он как следует отчитал Ивана Фомича.

А Иван Фомич сходил в судейскую и принес оттуда гектограф. Потом протер его влажной тряпкой и показал мне одну из тех строгих бумаг, которые повергали в трепет нашего Финогена и заставляли Ивана Адамовича спешно сочинять в волость очередные сводки и ведомости.