Чтение онлайн

— За богатых, — сразу сообразил Тесленков.

— То-то и оно. — Иван Фомич отложил в сторону лист бумаги, на котором он делал расчеты. — Видишь, как все это просто и ясно… Закон о подоходной подати вышел еще в девяносто седьмом году, значит, без малого уж двадцать лет, а мы губернские сборы, волостные и сельские расходы все еще начисляем на мужика подушно — по бойцам.

— А сколько надо начислить на нашего Тимофеева?

— Давай вашего Тимофеева оставим в покое. Разбирайся с ним сам как знаешь. Лучше возьмем какого-нибудь безкишенского мужика из богатых…

Тут Иван Фомич заглянул в раскладочную ведомость, которую ему оставил Трофим Андреич.

— Ну, к примеру, хотя бы Матвея Чернова. Он у них вроде вашего Тимофеева живет, что надо… А в семье у него числится только один боец. И Трофим Андреич уже начислил на него губернский земский сбор, волостные и сельские расходы из такого же расчета, как на Евтифея Баранова, но только на одного бойца всего десять рублей сорок восемь копеек. Да еще государственной оброчной подати в пашенном начислении с сорока десятин по сорок три копейки с десятины — семнадцать рублей двадцать копеек. Так что всего на Чернова будет начислено двадцать семь рублей шестьдесят восемь копеек. Такая примерно подать и платится нашими богатеями во всех деревнях. В отдельных случаях она немного увеличивается за счет того, если у кого-нибудь из них окажется в семье больше окладных душ.

А если на Чернова начислить все налоги по доходности, то получим с него оброчной — семнадцать рублей двадцать копеек, земский сбор — одиннадцать рублей сорок копеек, волостной сбор — одиннадцать рублей двадцать копеек и наконец сельский сбор — двенадцать рублей восемьдесят копеек. А всего пятьдесят восемь рублей сорок копеек. Что же у нас получается? Баранов при нынешнем порядке раскладки вместо полагающихся с него по доходности двенадцати рублей пятидесяти одной копейки будет платить двадцать девять рублей с лишним, а Чернов вместо пятидесяти восьми рублей сорока копеек — только двадцать семь рублей шестьдесят восемь копеек. В общем, Баранов будет платить более чем двойную подать, а Чернов меньше половины полагающейся с него подати.

Пример с Барановым очень красноречив, но не дает полной характеристики наших податных порядков. Баранов ведь не бедняк. Его без особой натяжки можно отнести к справным мужикам. А давай возьмем настоящего бедняка, да еще с большой семьей. Ну, положим… — тут Иван Фомич снова заглянул в безкишенскую ведомость, — ну, положим, Никиту Устюгова. У него, как и у Баранова, в семье два бойца и один полубоец, а пашет он одну десятину, имеет одну лошадь, одну корову и пять овец. По принятому порядку обложения Трофим Андреич уже начислил на него губернский земский сбор, волостные и сельские сборы столько же, как и на Евтифея Баранова, а именно двадцать шесть рублей двадцать копеек, и государственной оброчной подати один рубль семьдесят две копейки, а всего двадцать семь рублей девяносто две копейки.

А если бы все подати начислять на Устюгова по доходности, ему надо было бы платить: оброчной — один рубль семьдесят две копейки, губернский земский сбор — один рубль пятьдесят две копейки, волостной сбор — рубль тридцать шесть копеек и сельский сбор — рубль двадцать восемь копеек, а всего только — пять рублей девяносто восемь копеек.

Теперь давай сведем все вместе и посмотрим, сколько будут платить наши хозяева по существующей системе обложения и сколько они должны были бы платить при исчислении на них налогов по доходности их хозяйства.

Сейчас на Чернова будет начислено двадцать семь рублей шестьдесят восемь копеек, а при раскладке по доходности он должен был бы платить пятьдесят восемь рублей сорок копеек. На Баранова начислено двадцать девять рублей восемьдесят пять копеек, а по доходности он должен был бы платить одиннадцать рублей девяносто семь копеек, и, наконец, на Устюгова будет начислено двадцать семь рублей девяносто две копейки, а по доходности с него следует только пять рублей девяносто восемь копеек. Видишь, какое дело получается. Подушная подать буквально душит бедняков, особенно многосемейных. Если Баранов, в общем-то хозяин справный, переплачивает на этом деле семнадцать рублей с лишним, то Устюгов при своей бедности переплачивает уж двадцать два рубля. Чтобы выплатить такую подать, ему надо сразу же отдавать одного из сыновей в работники, может быть, тому же Чернову или вашему Тимофееву. В общем, и батрачат у них, и подати за них платят…

Тесленков сидел совершенно подавленный расчетами Ивана Фомича. Наконец, немного опомнившись, спросил:

— А Евтихиев знает это? Знает ли он, что богатые обсчитывают нас при раскладке податей?

— Евтихиев, брат, человек умный. И прекрасно все это знает.

— Так чего же он не вправит мозги нашим старостам и писарям, не заставит их делать настоящую правильную раскладку?

— А для чего ему это делать? У него за бедных душа не болит. Ему бы только получать свои семьдесят рублей в месяц да рассказывать анекдоты.

— Но как же так? Он же волостной писарь. Он же за всем следит, всеми заправляет. И волостным начальством, и старостами, и писарями. Даже волостной сход в общем-то пляшет под его дудку, хоть там и кроют его чуть не матом.

— Ну и что же. Его кроют, а он все равно всеми заправляет и будет заправлять при нынешних порядках.

— А крестьянский начальник? Он же должен следить за порядком. Раз подушная подать отменена высшей властью, почему он позволяет волостному сходу начислять волостные расходы и этот непонятный земский сбор подушно, по бойцам? Почему он не отменяет приговора волостного схода и сельских обществ о подушной раскладке? Он ведь имеет на это право.

— Ишь ты, что захотел! Чтобы он стал отменять вашу подушную раскладку. А богатые горой стоят за эту раскладку, а справные мужики, особенно малосемейные, их в этом поддерживают. Отмени он такую раскладку, богатые, чего доброго, поднимут шум, взбаламутят всю деревню, и начнутся у нас, как после девятьсот пятого года, податные волнения. Для чего ему это делать, когда бедные из года в год эту подушную раскладку терпят и подати хоть и с трудом, а платят?

— Вот это дело! Он что же, сговорился об этом с богатыми али как?

— Ну, прямого сговора, конечно, нет. А действуют заодно. Значит, что-то вроде молчаливой сделки существует. Это дело, Тесленков, сложное, и нам с тобой в нем разобраться трудно. Но одно ясно, что высшая власть ведет себя в этом деле уклончиво. Под давлением недовольства снизу, вероятнее всего из-за крестьянских волнений, она вынуждена была отменить подушную подать и заменить оброчным подоходным налогом. И, к сожалению, не нашла нужным официально распространить этот закон на все другие виды земских податей, то есть на губернский земский сбор, на волостные и сельские налоги. Таким образом высшая власть официально признала подоходное обложение податями законным, но воздержалась от проведения в жизнь этого закона при определении так называемых земских или мирских налогов, предоставив это дело на усмотрение органов крестьянского самоуправления. А органы крестьянского самоуправления находятся на местах целиком в руках деревенских богатеев. Возьми наших гласников и волостное начальство. Все они из зажиточных или справных мужиков. Они обязаны выполнять закон о государственной подоходной подати и выполняют его, но оставляют в действии выгодный им старый порядок подушного обложения губернского, волостного и сельского сборов. Высшая власть видит это и молчит. Молчит и дает возможность деревенским богачам безнаказанно грабить бедноту при раскладке налогов. А когда бедные начинают проявлять недовольство таким порядком, с ними расправляются по военным законам, как с бунтовщиками.

— Ну, а сам-то ты, сам-то ты, Иван Фомич, что думаешь об этом? Ты ведь бракуешь наши раскладочные ведомости, заставляешь заново все пересчитывать да переписывать. Выходит, ты помогаешь богатым грабить и обирать бедных?

— Что я думаю? Думаю я сейчас о том, как бы об этом нашем разговоре не стукнули куда надо, не донесли бы, что мы с тобой сговариваемся мутить народ, подстрекать его не платить податей, бунтовать против начальства. Вот о чем я думаю. А проверять ваши раскладочные ведомости и особенно исправлять их мне, по совести говоря, стыдно. Стыдно, а приходится… Что поделаешь? Зарабатываю здесь свои тридцать рублей в месяц. Если я не буду это делать, мне придется впрягаться в мужицкую лямку. Пахать, пилить, рубить. А мне это здоровье не позволяет. А потом, и не умею я работать по-мужицки. С детства, как только окончил школу, сижу здесь. Проверяю и исправляю ваши раскладочные ведомости. Что я могу сделать? Плетью, брат, обуха не перешибешь. Витебские и александровские попробовали на сходе завести речь о подоходной раскладке, а что из этого получилось? Ничего! Сход не поддержал их и вынес решение о подушной раскладке. Чтобы отменить эту подушную раскладку, нужен другой сход с другими гласниками, с гласниками из бедных мужиков. И, конечно, другое начальство. В крайнем случае, специальный приказ высших властей с запрещением подушной раскладки мирских и губернских сборов. Вряд ли мы с тобой доживем до того времени…