Чтение онлайн

Но вот наконец все тронулись в путь-дорогу вверх по Ямной… Впереди всех, конечно, Тимка. Он ведь парень яровый. За ним Федот Саетов, затем мой отец, потом дядя Илья. Последним шел Елкин. Кроме общего снаряжения, Тимка и Елкин взяли с собой еще по топору.

Мы с дядей Гарасимом проводили их за избушку на пригорок и долго смотрели им вслед, пока они не скрылись за поворотом речки. Нам жаль было их. Мало ли что там на охоте может приключиться. Но и себя нам тоже было жаль. Их все-таки пятеро. И народ все взрослый. Не то что мы — старый да малый. Остались здесь вдвоем, как Робинзон с Пятницей на необитаемом острове. Конечно, тайга — это не океан. Но все-таки она на океан чем-то похожа. Кругом, может, на тысячу верст ни живой души, ни путей, ни дорог. Только одна наша дорога — в Кульчек, да и ту за ночь так замело, что и не выберешься…

Но думать да сокрушаться об этом было некогда… Солнце с грехом пополам вылезло на тусклый небосклон, и нам пора было приниматься за дело.

— Чем же мы сегодня займемся? — спросил меня дядя Гарасим. — Дрова будем пилить, нарты делать или этот самый побег сооружать? — Потом подумал немного и решил: — Давай начнем побег. Может, в самом деле бог даст фарту и привезут нам зверя, а то и двух… Во-он видишь на бугорочке две сосны. Там и будем его делать. Беги, принеси из избушки топор да котелок для воды…

Около выбранных сосен я стал перво-наперво обтаптывать снег, а дядя Гарасим делать на высоте в рост человека на сосне зарубки в ладонь шириной и в заветь глубиной. Потом я принес из речки котелок воды, и мы стали осторожно поливать это углубление, чтобы оно как следует обледенело. А потом он сплел из вожжей в углублении толстое кольцо с петлей, и мы смочили его водой. В общем, все сделали так, как обсказывал Толоконников. И у нас получался хороший побег. Таким же манером мы сделали второй на другой сосне. И проваландались с этим делом до самого вечера. А на другой день мастерили из наших саней нарты. Потом нарубили пихтовых веток и устлали ими нарты. Чтобы зверям по дороге в Кульчек мягко было лежать на этой подстилке.

А дядя Гарасим в общем-то оказался мужиком сноровистым. Хоть и не охотник, а все соображает, что надо. И топором хорошо орудует, и по хозяйству все помнит, чтобы лошадей вовремя посмотреть, напоить и сенца им подбросить. И вовремя скажет сходить в избушку погреться, а вечером как следует обсушиться, так как с самого утра все время приходится пурхаться в снегу.

А на третий день мы решили идти в ельник за мхом. Все эти дни я поглядывал на Тимкину винтовку и ждал — не прилетит ли к нашему зимовью какой-нибудь захудалый глухарь. И теперь я решил взять ее с собой. Может, там, в ельнике, окажутся наконец эти проклятые глухари. Да и вообще с ружьем как-то спокойнее… От зимовья далековато. Мало ли что в тайге может приключиться… Дядя Гарасим не советовал мне сначала брать ружье, а когда увидел, что я чуть не до слез расстроился, сказал:

— Ладно уж… Бери… Может, в самом деле подстрелишь глухаря. Мало ли чего в жизни не бывает.

Ну, тут я, не говоря ни слова, сразу же повесил Тимкину винтовку за плечи со всей его ружейной амуницией, засунул топор за опояску, встал на лыжи и, как заправский охотник, отправился в этот самый ельничек. А дядя Гарасим шел уж за мной, прихватив с собой несколько мешков под мох.

Но в ельнике в тот день мне не удалось увидеть ни одного глухаря, ни одной белки. Все они с нашим приходом куда-то попрятались. Да и некогда мне было там ими заниматься. Надо было собирать мох. Дядя Гарасим притащил четыре пустых мешка. И хоть на старых елях мху было много, но попробуй-ка набери его столько. Да еще голыми руками, да еще в такой мороз. Не до глухарей тут и не до белок. Так что пришлось мне снять свое ружье и амуницию, повесить все это на елку, поставить тут же свои лыжи и начинать собирать этот мох… А дядя Гарасим сразу же разгреб в одном укромном месте снег и развел там костер. Так мы и провели почти весь день в этом ельнике. Погреешься у костра и начинаешь собирать мох, пока руки не обледенеют. Потом опять погреешься и опять берешься за это дело.

А вечерами мы все время говорили о наших охотниках. Где они да что они… И как они в такой мороз ночуют под открытым небом мокрые, на снегу в одних шабурах. Дядя Гарасим за маралами никогда не ходил. Ни по снегу, ни по насту. И, вроде меня, знал эту охоту с чужих слов. Но он понимал, что это дело нелегкое и жестокое. Гнаться за зверем по перхлому снегу целый день, ночевать у костра на снегу на таком морозе, потом опять идти за ним весь день и опять ночевать… И так до тех пор, пока зверь совсем не выбьется из сил. А если зверя загонят — попробуй-ка его на нартах тащить сюда на зимовье. Это надо семижильным быть. Не каждому хочется идти на такую свирепую охоту. И тут дядя Гарасим вспомнил, как он в молодые годы поехал один раз с нашими кульчекскими мужиками козловать по насту. И как они нашли коз в Кракчуле на высокой гриве на снежной проталине, как спугнули их оттуда и погнали на снег. Как козы бежали по насту и проваливались в снег, как их нагнали собаки — они по насту ведь не проваливаются — и начали рвать их в клочья, как потом к ним подоспели на лыжах наши мужики и стали полосовать их ножами. В табуне было двенадцать коз, и ни одна не ушла… Всех перерезали… «Наши мужики тогда были сильно довольны этой охотой, — рассказывал дядя Гарасим. — А я с того времени решил на охоту больше не ездить и не брать в руки ружья. Жалко божью тварь. Никому она в тайге не мешает. Для чего же ее так жестоко убивать».

А в этот вечер дядя Гарасим мне ничего не рассказывал, да и я его ни о чем не расспрашивал. За день мы так перемерзли, перемокли и устали, что говорить нам ни о чем уж не хотелось. Мы прогрели как следует каменку, управились с конями, просушились, поужинали и завалились спать. Теперь все у нас было готово к возвращению охотников — два побега, две нарты, четыре мешка мху. На следующий день мы решили подзапастись еще дровами, свалили в косогоре над избушкой две смолистых сосны и испилили их. Я стал стаскивать напиленные чурки к избушке, а дядя Гарасим проверять да подлаживать наши нарты и побеги.

К вечеру мы совсем упали духом и окончательно решили, что с нашими охотниками что-то приключилось. Шестой день ни слуху ни духу. Не дай бог какое несчастье… Никаких концов не сыщешь. Да и кто их будет искать, и где их искать?.. Тайга огромная, снег на полтора, местами на два аршина. Легче иголку в зароде сена найти, чем человека в такой тайге.

Вдруг мне послышалось, что кто-то вроде подошел к нашей избушке. У меня екнуло сердце. Я открыл дверь и увидел Тимку Бабишова. Он стоял на лыжах перед нашими дверями.

— Ну, как? Живы вы тут?

— Мы-то живы… Что нам на такой фатере приключится, — приветствовал Тимку вышедший за мной дядя Гарасим. — А вы-то как? Ведь шестой день ждем вас… Все жданы потеряли.

— Не так чтобы плохо, но и не совсем хорошо. Увидите сами. Сейчас мужики подойдут.

И Тимка ввалился в избушку. Выглядел он сильно плохо. Лицо почернело и облупилось, губы растрескались, глаза ввалились. Он снял со своей опояски два котелка и поставил перед нами:

— Шуруйте скорее огонь, варганьте щи, варите больше чаю. Оголодали все как собаки. Еле ноги волочим. Побег-то для марала сделали?

— Два побега сделали, и нарты смастерили, и мху подзапасли, — ответил дядя Гарасим.

— Так поворачивайтесь тут живее… А я пойду подмогну мужикам… Совсем выбились из сил…

И он торопливо ушел навстречу нашим охотникам.

Тут мы живо развели костер, поставили на него наш котел со щами, которые мы сварили еще с утра, и водрузили на таганок большой котел с водой.

— Ты следи тута за этим, а я тоже пойду им навстречу… Надо помочь. На себе ведь нарты-то тянут…

Не успел я управиться как следует со своим варевом, как услышал приглушенные голоса наших охотников и увидел их уж совсем недалеко от нашего зимовья. Впереди на лыжах шли тятенька, Федот Саетов и везде поспевающий Тимка. Они тянули за постромки большие нарты. А за ними дядя Илья, Иван Елкин и дядя Гарасим тащили вторые нарты. Когда они подошли ближе, на первых партах я увидел привязанного марала. А на вторых нартах было что-то прикрыто маральей шкурой. А сверху виднелись маральи рога.