Чтение онлайн

Мне казалось неправильным останавливать лишь пароходы, обозначенные в агентском списке. Был ли верен этот список? Можно ли было положиться на то, что Красным морем не проходят такие пароходы, которые при нагрузке сумели замаскировать свой недозволенный груз и, прибегнув к хитрости, избегли участи быть зарегистрированными нашими агентами, – или, наконец, приняв законную часть груза в одном из больших портов, не догрузились потом контрабандой где-нибудь на Мальте, или на одном из бесчисленных островов Архипелага, не возбуждая притом ничьего подозрения? Было бы, поэтому, более целесообразным осматривать все пароходы, спускающиеся на юг. Но, с другой стороны, разве мыслимо было выполнить эту работу двум крейсерам, когда бывали такие дни, что мы, стоя на пути пароходов, видели их десятками, другой раз по несколько штук сразу?

С «Dragoman» пришлось повозиться. Пароход этот, шедший под берегом, не хотел слушаться нашего сигнала «Следуйте за мною» и не подымал своего флага до второго холостого выстрела, и было досадно, что с ним мы потеряли столько драгоценного времени, так как документы его оказались в порядке, и после осмотра он был отпущен с миром; шел он с грузом нефти в Шанхай из Батума, откуда вышел 19 июня.

С вечера 30 числа, пройдя остров Джебель Таир, начали вызывать по телеграфу «Петербург», предполагая, что он находится где-нибудь у южных островов и, пройдя за ночь до Зебаира, на другое утро получили с «Петербурга» телеграмму, из которой узнали, что крейсер ждет нас у Таира. Вероятно, гористые острова помешали нашим переговорам, а из-за мглы мы разошлись, не заметив друг друга. Легли на обратный курс, и в 12-м часу увидели на горизонте «Петербург» рядом с каким-то большим пароходом под русским военным флагом. Незнакомец оказался английским пароходом «Malacca» P. & O. (Peninsular and Oriental C. – Прим. ред.), везшим рельсы, броню, части машин и проч. из Антверпена в порты Японии. На «Петербурге» рассказывали, что капитан «Малакки» отказался предъявить к осмотру судовые документы и во время осмотра парохода и снятия показаний с команды вел себя самым вызывающим образом; когда же было признано, что «Малакка» подлежит задержке и отправке в Россию под нашим флагом, он приказал прибить гвоздями кормовой английский флаг к флагштоку и сказал, что если последний будет содран, то это будет считаться оскорблением нации, которой флаг принадлежит.

Но все, однако, обошлось благополучно: буяна заперли в его каюте, послали на пароход команду с «Петербурга» при 3-х офицерах, переменили без всяких инцидентов английский флаг на Андреевский – и в скором времени наш первый приз отделился от нас, направляясь на север для дальнейшего следования в Либаву. «Петербург» остался крейсировать в этом районе, а «Смоленск» пошел снова на юг, ночью спустился до Мокки, а затем повернул обратно и лег на остров Цукур.

С самого выхода из Суэца мы сильно страдали от жары: время было летнее, и начинался худший сезон в Красном море. Днем солнце жгло невыносимо; черные борта крейсера накалялись под его лучами до такой степени, что к ним нельзя было притронуться, и в каютах поэтому температура была свыше тридцати градусов. Сидеть внизу днем не было никакой возможности – спать ночью также, так как в большинстве случаев крейсер, крадясь ночью за каким-нибудь пароходом, тушил все огни, и иллюминаторы (круглой формы окно в борте судна. – Прим. авт.) в жилых помещениях наглухо закрывались, чтобы не выпускать наружу света. Мы проводили, поэтому, весь день на спардеке; уголь отсюда уже был убран – им пополнили опустевшие угольные ямы. На спардеке мы завтракали и обедали, здесь же и спали, но, в общем, ночью было не прохладнее, а скорей наоборот. Днем хоть дул иногда слабый, освежающий ветерок – с заходом же солнца он стихал совершенно, и раскаленные пески Нубии и Аравии, среди которых лежит узкая полоса Красного моря, отдавали свой жар неподвижному воздуху. Если при этом случалось, что с берега потянет ветерок, то горячее дыхание пустыни – сухое, несущее с собой частицы мельчайшей пыли, – затрудняло дыхание, делая совершенно излишней всякую попытку заснуть.

Подойдя на другой день свидания с «Петербургом» к Цукуру, «Смоленск» здесь остановился, поджидая пароходов с севера, путь которых лежит обыкновенно под самым островом. Действительно, в течение дня их прошло мимо нас 6 штук, но так как ни один из них не значился в нашем списке, то их не трогали. В этот день был нами остановлен N. D. Lloyd «Prinz Heinrich», смело приближавшийся к нам, делая узлов 14–15. На наш сигнал – «Застопорить машины» – он поднял флаг кампании и почтовый и показал свои позывные (сочетание сигнальных флагов, обозначающее имя судна. – Прим. авт.), но продолжал путь, и остановился лишь после холостого выстрела, который перепугал высыпавших наверх пассажиров. Сейчас же на «Heinrich» начали спускать шлюпку, но наш катер предупредил ее и, отвалив от крейсера, направился к пароходу. Капитан последнего – корректный и вежливый, как все немцы, сейчас же вынес судовые документы и, выразив удивление, что мы останавливаем «ein Reichspostdampfer», сказал, что, конечно, у него не может быть никакой контрабанды; во время этой процедуры, оправившиеся от испуга пассажирки взапуски щелкали своими кодаками, снимая наших офицеров.

С «Prinz Heinrich» мы взяли 55 тюков почты, адресованной в Японию, после чего пароход был отпущен, а «Смоленск» лег на север. У нас было теперь много дела: надо было разобрать и перечитать всю отобранную корреспонденцию, отложить подозрительные письма и посылки, а все остальное – снова уложить в тюки и запечатать для отправки на первый встречный почтовый пароход, идущий на Восток. По разборе отобранных тюков было найдено много писем, адресованных в Японию частными лицами из разных государств Европы и даже из России, могущих принести нам вред, а также много образчиков металлических изделий европейских заводов – преимущественно германских, – которым японцы сделали заказы. Но что было для нас особенно полезной находкой, это коносаменты на контрабандный груз, который шел на немецком пароходе «Scandia»; пароход этот должен был быть на днях в Красном море, и очутившиеся в наших руках коносаменты были ценным козырем для его захвата, так как «Scandia», хотя и состоял в агентском списке, но без них, благодаря имевшимся у него подложным бумагам, делался неуловимым.

Карта Суэцкого канала, по которому пароходы «Петербург» и «Смоленск» проходили в Красное море

Карта Красного моря, в котором оперировали вспомогательные крейсеры «Петербург» и «Смоленск»

На другой день, 3 июля, в 7 ч утра мы зашли в порт Ходейда (Hodeida), на Аравийском берегу. Было условлено, что на пятый день нашего пребывания в Красном море, мы получим здесь телеграммы и инструкции, и так как сегодня истекал назначенный срок, то по постановке на якорь за ними был отправлен офицер, который, однако, вернулся на крейсер с пустыми руками. В Ходейде нам вообще не повезло: вследствие совершенной необследованности рейда города, с приближением к нему, на мостик были приглашены наши «лоцмана» – арабы. Они уверяли, что отлично знают местность, о чем-то между собой спорили, и в результате, следуя их указаниям, «Смоленск» сел на мель – к счастью, не надолго.

Не получив с берега ожидаемых известий и предполагая, что они запоздали, мы оставили в Ходейде своих арабов5, наказав им, в случае прибытия телеграмм, доставить их на фелюге на «Смоленск», который будет крейсировать у Цукура. Затем мы снялись с якоря, но не прошло и четверти часа, как крейсер снова очутился на мели, и на этот раз довольно прочно. Меня послали на вельботе сделать промер, и через час крейсеру удалось сойти с песчаной банки, на которой он сидел серединой своего корпуса; мы вышли в море и легли на юг. Спустившись за ночь до Мокки, на рассвете мы повернули и легли на Цукур. У острова застали «Петербург», осматривающий какой-то пароход, а так как на горизонте в это время показался дым, то пошли на него. Приближавшийся пароход оказался английским «Dalmatia» (Liverpool); он был нами осмотрен и отпущен, как не внушающий подозрения, после чего мы направились на сближение с «Петербургом», также окончившим свое дело.

В это время из-за острова показалась фелюга; сидевшие в ней люди махали красным флагом, что по условию должно было обозначать присутствие в ней наших арабов, оставленных в Ходейде. Подождав приближающуюся фелюгу и приняв арабов, которые действительно приехали не с пустыми руками, мы снова дали ход. Увы, полученные телеграммы, ожидаемые нами с таким нетерпением, остались для нас загадкой, так как ни один из имевшихся на судне шифров не был в состоянии помочь раскрыть их смысл!

Около 1 ч дня (4 июля. – Прим. ред.), с севера показались два парохода, и нам с «Петербургом» снова предстояла работа. Наш пароход оказался чрезвычайно упрямым; он не только не желал исполнять того, что ему предлагалось сигналами, но, видя, что «Смоленск» его догоняет, прибавил, насколько мог, ходу, поставив еще и все наличные паруса. Мы скоро прочли его название: «Ardova» (Glasgow), один из самых важных контрабандистов. Но пароход не обращал никакого внимания на нашу погоню, и, лишь когда, поравнявшись с ним, с крейсера было сделано два холостых выстрела, на «Ардове» подняли английский флаг, не останавливая, однако, машины. Тогда сделано было три боевых выстрела: первый снаряд под нос парохода, 2-й – под корму, 3-й – поверх трубы; «Ардова» остановился.

На нем нашли груз динамита, рельс и динамо-машин, и на ящиках, в которых предметы эти были упакованы, красовались надписи – «Kobe», «Iokohama» и проч. Улики были налицо, и администрации парохода, вместе с командой, было объявлено, что пароход будет арестован, а им самим надлежит, поэтому, приготовиться перебраться на крейсер. Администрация, с капитаном во главе, выслушала это решение спокойно и вскоре прибыла к нам, причем капитан «Ардовы» в беседе с командиром признался, что груз на пароходе – самая настоящая контрабанда. Зато команда парохода, прослышав, что «Ардове» предстоит, вероятно, затонуть, напившись на пароходе, начала буянить и сопротивляться, что до поздней ночи продолжалось и на крейсере, причем один из матросов, здоровенный ирландец, бросился за борт и, не обращая внимания на сновавших вокруг него акул, поплыл к «Ардове», стоявшему неподалеку от «Смоленска». Он оттолкнул с негодованием и ругательством брошенный ему буек, и его с трудом удалось вытащить быстро подоспевшему нашему вельботу.

Я вполне понимаю этот взрыв негодования экипажа «Ардовы», очевидно привыкшего к своему пароходу, расстаться с которым им казалось несчастьем, и не могу вместе с тем не отдать справедливости отличному поведению тех же людей, проявленному ими начиная со следующего утра после поимки парохода. Они по собственному желанию принимали самое деятельное участие в мытье палуб и приборке крейсера; в свободное время англичане веселились с командой, обучая наших своим танцам; матросская пища пришлась им очень по вкусу, и когда через неделю представился случай отправить их в Суэц, пассажиры наши покинули крейсер с большим неудовольствием, высказывая нам свою искреннюю благодарность и наилучшие пожелания. Помещенные в пассажирских каютах и столовавшиеся за нашим столом капитан «Ардовы» с двумя помощниками и двумя механиками – также оказались очень симпатичными и скромными людьми, внесшими некоторое разнообразие в нашу судовую жизнь.

С «Ардовой» мы не порешили ни в этот день, ни в следующий. Дело в том, что когда командиром был предложен на обсуждение вопрос – что делать с пароходом: топить его, или отправлять в Россию, то за первое был мой голос, чуть ли не в единственном числе; прочие все стояли за отправку парохода в Либаву, мотивируя такое решение тем, что приз этот благодаря большой стоимости груза и тому, что сам пароход совершенно новый и плавает лишь 4-й месяц, является очень ценным и топить его слишком жалко. В виду всего этого на «Ардову» были посланы наши люди и «Смоленск» остался при нем в ожидании «Петербурга». Вечером сдали почту, отобранную с «Prinz Heinrich», на проходящий мимо нас английский почтовый пароход «Persia».