Чтение онлайн

Наша жизнь "на кумызе" шла своим порядком -- день за днем, неделя за неделей. Лето выдалось серенькое. Постоянно перепадали дожди, и особеннаго, настоящаго степнаго жара мы совсем не чувствовали. Те же поездки по утрам к Баймагану, потом прогулка в бору, кумыз и т. д. Собственно говоря, время катилось незаметно, и если в чем чувствовалось некоторое лишение, так это в свежей газете,-- сказывалась городская привычка к последним новостям и печатной бумаге. Но в отсутствии газет была и своя хорошая сторона, именно время от времени полезно отрешиться от всякой текущей злобы русскаго дня, от тех искусственных интересов, которые так настойчиво навязывает столичная пресса скромному провинциальному читателю,-- вообще, отдохнуть и развязаться с тем строем мелких ежедневных привычек, которыми незаметно опутывается каждое существование.

Не хочу я знать ничего ни о Болгарии, ни о последнем концерте Софии Ментер, ни о "зверском преступлении", которое непременно совершается в разных весях и градах, ни о падении русскаго рубля, ни о видах на урожай, которые к осени всегда оказываются неверными, ни о закатывающихся и восходящих светилах всероссийскаго хищения, ни даже о самом Льве Толстом, который кладет печь своими руками какой-то убогой старушке,-- ничего не хочу знать... Наваливается по временам чисто-кумызная лень, и мысль сосредоточивается на том, что видят глаза. Это почти растительное существование, когда обычная напряженность нервной деятельности сменяется тупым покоем: я просто ничего не хочу знать... Вон ростет же степная трава, и я желаю существовать так же, погружаясь в дремоту сладкой степной лени. Кстати, два слова о траве... Какая она здесь отличная, эта трава: так и прет из благодатнаго чернозема. Это настоящее зеленое травяное царство, с которым вместе выросла и сложилась неумирающая культура. Если есть цивилизация хлебных злаков, как рис, пшеница, рожь, ячмень, то есть и цивилизация травы,-- самая древняя цивилизация, окутанная поэтическою дымкой. Если с каждым ржаным колосом ростет известная "власть земли", то здесь еще большая "власть земли" ростет прямо с травой: там нужен известный уход, хозяйственный обиход, а здесь все делается само собой. Будет трава, будет и скот, а со скотом жив будет и человек. Там нужны усилия, труд, хозяйственныя соображения, сложная организация и всевозможныя приспособления, а здесь -- Аллах велик: если не родится трава и с голоду передохнет скот, все-таки, Аллах велик. Пусть вся Европа судорожно трясется со всеми чудесами своей цивилизации, пусть дымят кирпичныя и железныя трубы, пусть гремят машины, пусть вертятся миллионы колес, валов и шестерней, -- здесь мирно пасутся на зеленом просторе табуны степных лошадей, стада курдючных овец, и жизнь катится так же тихо, как сонная вода степных реченок. Ведь, дороже всего покой,-- то состояние, когда человек чувствует себя самим собой и не болит каждым наступающим днем, не выбивается из сил и не сходит с ума от собственных успехов. Из этого степнаго покоя и лени выростали страшныя историческия катаклизмы, как пожар вот этой самой степной травы,-- лилась реками кровь, горели селения, разрушались целыя царства, а потом опять покой, поэтическая лень и полусонныя грезы.

Какая другая цивилизация изобрела что-нибудь хотя приблизительно похожее на кумыз, этот символ равновесия телесных и душевных сил? Ни одна! Есть вино, пиво, водка, опиум, но все это еще только сильнее разстраивает и без того поднятаго на дыбы человека. Божественный напиток -- этот кумыз и, может быть, ничто так не успокоивает нашу цивилизованную нервность, суету мысли и вечныя судороги чувства... Невольно переношусь к тем тысячам страдальцев, которые "не находят места" и добивают себя окончательно каким-нибудь "одобренным медицинским департаментом" самым верным средством. Даже совестно делается, когда встают перед глазами все эти труженики и жертвы великой цивилизации. Чем платить докторам за визиты, чем переплачивать удесятеренныя аптечныя таксы, чем шататься по модным курортам и сомнительным "водам", не лучше ли "взять лето" где-нибудь в степи и действительно отдохнуть душой и телом?... Я говорю о том, когда можно и следует предупредить болезни, а не о том, когда доктора, чтобы отвязаться от умирающаго пациента, посылают его умирать куда-нибудь подальше, в самый патентованный уголок, снабженный всякими дипломами и аттестатами. Мы именно не ценим своих богатств, которыя вот тут, сейчас под носом. И чего стоит тоже лечение кумызом?-- расколотый грош. За месяц (пей, сколько можешь) Баймаган берет от 10 до 12 рублей, а дальше в степи, вероятно, еще дешевле. Остается, следовательно, один проезд, стоимость котораго при железных дорогах тоже очень невелика: есть оренбургская железная дорога, строится самаро-уфимская, которая, пройдя на Златоуст, поведет в настоящую степь... В степи так много приволья,-- всякому найдется уголок. Мысленно я уже вижу тысячи больных, которые из России перекочевывают на лето "в орду", на склоны южнаго Урала, в Барабинскую степь; но вопрос, когда это будет?...

Я заношу дословно те мысли и чувства, какия занимали меня, и, перечитывая их на бумаге, вижу недоверчивую улыбку читателя... Все это мечты, осуществления которых придется ждать, вероятно, еще долго-долго.

Перехожу к действительности, которая через две недели кумызничества в Михайловке была как на ладони. Ничего неяснаго или сомнительнаго, хотя кругом новый оригинальный быт специально-козачьяго существования. Егорыч, наш хозяин, всегда дома, всегда ничего не делает и всегда ругается: увидит свинью -- свинью обругает, подвернется сынишка, корова, жена -- их обругает, а то просто бродит по двору и ругается в пространство. Андроныч сидит на крылечке, вертит из серой бумаги свои цыгарки, курит, сплевывает и презрительно улыбается.

– - Ну, так как насчет травы, Егорыч?-- лениво тянет он свою безконечную канитель.-- Брательник-то твой грозится... Раньше коней обещал пристрелить, а теперь самого, говорит, изувечу...

– - Брат?... Да я... Мне плевать на брата -- вот и весь сказ,-- ругается Егорыч с обычным азартом.-- После отца мы с ним разделились... На, говорит, тебе дом, только до смерти корми мать. Разе я виноват, што она через шесть недель померла? Конешно, брату обидно, потому, все-таки, значит, дом...

Иногда завертывал какой-то таинственный "сусед", тоже козак. Он приходил в полушубке и валенках, усаживался на крылечко с трубочкой, долго молчал и, выждав момент, говорил:

– - Егорыч, а Егорыч...

– - Ну тебя к чорту!

– - Нет, ты послушай: ежели ударить ширп под Темировым -- царство... Богатимое золото, сказывают. А то вот теперь маемся, жидель моем... Егорыч, а?...

– - Уйди, грех!

– - Царство, говорю. Айда поширпуем... Вон у брата, сказывают, хорошо робят.

– - Сказывай!... Много выробливаете, да только домой не носите.

– - А ты как думаешь? Вечор был двугривенный, думал с ним украдиться, так нет, вырвало... Подехали миясские старатели,-- ну, и в кабак.

Все эти подходы под богатство Егорыча вызывали в Андроныче какое-то уязвительное настроение. Выслушав разговоры о золоте под Темировым, он вступался в беседу сам:

– - Живете вы чиновниками, а вот церкви не можете выстроить,-- разе это порядок? Какая-то часовня, да и ту вам Поклевский выстроил. Так я говорю?

– - Это ты верно... Дай-ко в сам деле цыгарку подержать?

– - Ну, ничего у вас нет и лезете вы своим рылом прямо золото искать, а земля пустует.

– - Неурождай у нас, народ больно подшибся,-- третий год земля не родит.

– - С чего она вам будет родить, коли на два вершка глубины пашете? Разе так пашут? Эх, вы!... Вот живем две недели, а еще вашей работы не замечали. Дай-ко экую-то землю да настоящему крестьянину... На готово вы тут все осатанели. Поглядели бы, как по другим протчиим местам народ у настоящей неродимой земли бьется, а у вас золото на уме. Бить вас некому, вот в чем главная причина...

– - А ты бы в козаках послужил, тогда бы не то запел.

– - Какая ваша служба? В пять лет на три месяца сездите -- вот и вся служба.

– - А муниция? Вон новая форма на шашку вышла в Оренбурге, дыру начальство велело просверлить в рукоятке,-- ну, я к слесарю, а слесарь: полтора солковых... И отдал. Это как, по-твоему?

В подтверждение своих слов Егорыч вытаскивает из чулана всю козачью аммуницию и тычет Андронычу прямо в нос продыравленною шашкой. "Сусед" поддерживает его и к случаю опять начинает тянуть душу: "Эх, ударить бы ширп под Темировым -- царство!"

В Андроныче сказывался бывалый человек, который успел произойти все: бегал поваренком на пароходе, работал огненную работу на каком-то заводе, наконец, пахал, пока окончательно не пристроился в городе извощиком. В нем, несмотря на все эти формации, оставалась крепкая вера в землю, в пашню, а все остальное шло так себе,-- мало ли народу околачивается около господ, на фабриках, на пароходах, на железной дороге? Настоящее, крепкое, все-таки, оставалось там, в деревне. С этой точки зрения он и смотрел на измотавшихся козаков, которые голодали среди своего нетронутаго земельнаго богатства. Так же смотрел на них лесник, троицкий мещанин, как и все эти бедовавшие обитатели Демариной, Секлетарки и Житарей. Действительно, обстановка козачьяго существования была самая возмутительная: или они ничего не делали, как наш Егорыч, или от своей земли бежали "ширповать" на промысла, как его "сусед".

Всего интереснее, как проявлялась энергия этих замотавшихся "чиновников" перед праздником, когда сам собой возникал вопрос о выпивке. Денег нет, и негде их взять, а выпить нужно, потому что праздник. С вечера начинались таинственныя совещания где-нибудь на заваленке, у кабака, на задворках. Но результат был один -- сдать землю под гурт: из степи прогоняли на Урал гурты курдючных баранов и после длиннаго перехода гуртовщики нагуливали жир на дешевых козачьих землях. Парламентером являлся Баймаган или его зять и начиналась та же дипломатическая путаница, как с травой Андроныча. Спорили, торговались, запрашивали и по первому задатку пропивали землю за грош. Но к поспевавшему сенокосу явился другой источник такой праздничной выпивки.

– - Ловить житарей будем...-- таинственно сообщал Егорыч накануне одного праздника.-- Они господские, земли у их по три осьмины на душу,-- ну, они к нам траву и ездят косить. А мы будто не видим: коси себе на здоровье. Косят-косят, а под праздник мы их и накроем: коней отымем, косы тоже,-- выкупай!... Вот мы и с праздником.

Все это не было выдумкой, и мы скоро имели удовольствие присутствовать на таком козачьем празднике. Во дворе набралось человек десять козаков, пьяных баб, и поднялся такой ураган непечатной ругани, что даже Андроныч был сконфужен. Пьяные козаки, угощавшиеся на счет пойманных "житарей", пели свои козацкия песни или искаженные номера рыночных песенников.