Чтение онлайн

«Самолетам-то льды не помеха!» — вспомнились слова поморов. Это верно. Но самолетам нужна погода!

Дважды легкий самолет вылетал на разведку. Всюду сплошная низкая облачность.

На пятнадцатый день ожидания погода наконец стала разгуливаться, облака поредели, выглянуло солнце.

Самолет Головина быстро освободили из-под снега, и он тут же вылетел в сторону полюса.

— Смотри, привези нам «добро»! — напутствовали Головина летчики.

С нетерпением ждали: что-то он сообщит? Вскоре Головин передал:

«Пересекаю восемьдесят пятый градус. Погода ясная. Видимость хорошая. Иду дальше».

Водопьянов тут же распорядился: механикам готовить самолеты к вылету.

Новая радиограмма:

«Иду над сплошной облачностью высотой две тысячи метров. До полюса осталось сто километров. Иду дальше».

— Как дальше? У него же горючего не хватит, — заволновался Спирин. — Надо его вернуть!

— Горючего хватит, — успокоил Водопьянов, — он взял запасные бидоны.

Да, пожалуй, и не вернешь! — улыбнулся Отто Юльевич.

Все понимали, что это просто невозможно — вернуться, не долетев до полюса, когда он совсем рядом! С нетерпением ждали новой радиограммы. И она пришла:

«Летим над Северным полюсом. Горды тем, что достигли крыши мира. Но, к великому разочарованию, полюс закрыт. Пробиться вниз не удастся. Возвращаюсь обратно».

Все окружили радиста. Первый советский самолет над полюсом!

Головину тут же отстучали приветственную радиограмму.

И как же было обидно, что вылет опять пришлось отложить! Если Головин на легком самолете не решился пробиваться сквозь облака, боясь обледенения, то на тяжелых тем более невозможно.

Значит, опять ждать. И утешаться любимой поговоркой знаменитого норвежского полярного исследователя Фритьофа Нансена: «Лучшей полярной добродетелью является терпение».

ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕГОН

Целый месяц ветры, пурга, туманы не давали самолетам взлететь. Непогода словно охраняла Северный полюс от вторжения людей. А терпение уже было на исходе. Сколько можно ждать, когда до полюса остался последний перегон?!

— Ничего, — утешал Кренкеля Водопьянов, — я тебя снял со льдины, я тебя и посажу…

И как же всем легко вздохнулось, когда туман вдруг стал рассеиваться и показалось чистое небо. Размахивая листком, густо исписанным столбцами цифр, Дзердзеевский радостно говорил каждому встречному:

— «Добро»! Есть «добро»!

Уже гудят моторы — там, наверху, на аэродроме. Решено лететь пока одному флагманскому самолету. Остальные три вылетят, как только выяснится обстановка на полюсе.

К жилому дому подъехали сани, и все торопливо уселись в них. Карманы четырех папанинцев подозрительно оттопыривались. Из них выпирали какие-то кулечки, пакетики — последняя «контрабанда». Хотелось прихватить лишнюю пачку папирос, горсть гвоздей на всякий случай и даже килограммчик селедок…

Предотлетная суматоха взбудоражила и собак, они подняли разноголосый лай.

Иван Дмитриевич потрепал Веселого.

— Ну, друг, на полюсе свидимся. Ты здесь не очень-то задерживайся!

Сани тронулись и начали взбираться вверх по склону.

Занесенный снегом самолет пришлось очищать скребками, лопатами. Прибитый ветром снег плохо поддавался. Тогда подвезли водогрейку. От горячей воды самолет сразу стал чистым, словно умытым. К лыжам прорубили в снегу траншеи, и два тягача, зацепив тросом, с трудом оторвали примерзшую машину.

Наперекор всем приметам в самолет село тринадцать человек: летчики, механики, флагштурман, радист, Отто Юльевич Шмидт, четыре папанинца и кинооператор. Чтобы облегчить перегруженную машину, с нее сняли все, что было можно: крепления и подставки для приборов, даже сиденья. Пассажиры расположились на тюках, ящиках.

Провожающие что-то кричали, наверно что-то хорошее, но из-за гула моторов слов не было слышно.

Водопьянов дал газ. Тяжело груженная машина долго бежала по снежному склону, не желая взлетать. Уже на самом краю обрыва, когда казалось, вот-вот — катастрофа, невероятным усилием Водопьянову удалось поднять самолет. Попрощавшись с Рудольфом, со всеми видневшимися вдали островами, Н-170 пошел на север. Наконец-то к самому полюсу! Это уже последний рывок! Пять-шесть часов лета…

Видимость хорошая. Эх, так бы и дальше!.. Куда ни глянешь, ослепительно белеют льды — бескрайние, безбрежные, неровными полосками темнеют трещины, разводья, зеленоватым светом искрятся торосы. И опять — льды, льды, льды… Поля небольшие, лишь иногда попадаются такие, на которые можно было бы попробовать сесть.

Изредка самолет пронизывает легкие облака. Скоро их стало больше. Погода начала портиться. Только бы не налетел еще и ветер на их перегруженную сверх меры машину!

Почему-то засуетились механики; один за другим стали «нырять» в левое крыло. В кабину летчиков быстро прошел старший механик. Когда через минуту он возвращался, Папанин, придержав его, крикнул на ухо:

— Что случилось? Может, помочь?

Тот удивленно посмотрел:

— Ничего не случилось.

Механики продолжали хлопотать в крыле. Только они да командир корабля Водопьянов знали, какая опасность грозит самолету. Из радиатора одного мотора почему-то стала вытекать охлаждающая жидкость — антифриз. Когда вся вытечет, мотор задохнется от собственного жара. Тогда — вынужденная посадка. Выход был только один. Механики прорезали в крыле окошко и, вися вниз головой, обжигая на морозе мокрые руки, стали собирать тряпкой вытекающий антифриз, отжимать в ведро и снова заливать в радиатор.

…Сплошная серая муть окутывала самолет. Шли по приборам, по радиомаяку, напряженно ловя его позывные — точка-тире… тире-точка… — держась за них, как за путеводные нити.

Они летят уже больше пяти часов. Полюс где-то близко. Чтобы Спирин и Федоров могли по солнцу определять местонахождение самолета, Водопьянов поднял машину над облаками. Высота почти две тысячи метров. В самолете холод. Мороз находит крошечные щелки и прохватывает со всех сторон. Никто уже не сидит, все переминаются с ноги на ногу, стараются согреться… Нетерпеливо, с ожиданием смотрят на Спирина и Федорова. А те уже несколько раз проходили в хвост самолета, открывали верхний люк и, воюя с ветром, направляли на солнце секстан 14.

Они еще не сказали ни слова, но по выражению лица, по блеску глаз все вдруг поняли: самолет над полюсом! Все прильнули к окошкам. Хотелось увидеть: какой он? Но, как и в день полета Головина, полюс был плотно закрыт облаками.

Отто Юльевич что-то быстро писал. Закончив, подал листок Симе Иванову. Как ждал этот листок радист! Он тут же включил передатчик и быстро заработал ключом:

«Говорит Н-170. Мы над полюсом. Идем на…»

Вдруг что-то предательски треснуло в передатчике. Иванов машинально отстучал еще: «…посадку». Но передатчик уже не работал. Что-то в нем оборвалось. До того живой и послушный в руках радиста, он сразу замер. Ядовитый запах горелой резины пополз по самолету. От досады у Симы Иванова даже дух перехватило. Надо же! В такую минуту, когда на Рудольфе ждут не дождутся этой радиограммы!