Чтение онлайн

Впервые у отца, этого сурового человека, в глазах тоже стоят слезы…

Прощайте, Алейские степи. Прощай, мама.

…На Рудченковку приехали в распутье. Остановились у дяди Миши, брата мачехи.

Дядя Миша работал на тридцатой шахте забойщиком, тетя Ариша, его жена — на девятнадцатой — ламповщицей. Бездетные. В получку дядя Миша обычно приходит на изрядном «взводе» и, если нет тети Ариши, подзывает меня к себе и начинает изливать душу.

— Не горюй, Петруха! Парень ты ладный. Жизнь?! Это, брат, тоже шахта, глубокая шахта…

Часто тоскливо жалуется:

— А у нас с Аришей своего пацана нет.

Пьянеет. Иссиня-черные мельчайшие крупинки угольной пыли под глазами резко выделяются на побледневшем лице. Я увожу его в барак, укладываю спать, а сам убегаю в степь, ложусь на спину и в голубизне донецкого неба ищу знакомые алейские облака…

Шахтерские пацаны озорные, новенького быстро приметили. Как новичка принять в свою компанию? Проверка нужна.

— Эй ты, сибирский смоляк, топай сюда!

Отмалчиваюсь, ухожу стороной. Один ведь. Вскоре меня все-таки жестоко побили. А получилось так.

Соседская девчонка Валя Маринюк как-то спросила:

— А ты в какой класс пойдешь учиться?

— В седьмой.

— Иди в нашу группу, школа недалеко — на тридцатой.

Завязалась маленькая дружба. Пацаны приметили. Особенно Васька, по кличке Старик, — коновод константиновский. Вечером иду с Валей к шурфу двадцатой. Смотрим — ребята играют в чику.

— Пацаны, смоляк начал Вальке мозги мыть!

— А ну, топай сюда! — зло говорит Васька.

Подошел. Иначе нельзя, ведь рядом девчонка. Слово за слово, завязалась драка. Крепко мне досталось. И я двоим носы успел расквасить. В Сибири тоже умеют драться! Сижу на макушке террикона шахты двадцатой. Тело ноет, злоба душит…

— Сволочи, кучей взяли…

Ночь надвинулась на рудник. Разливается марево электрических огней шахты девятнадцатой, правее, на гребне, — строящейся шахты 17—17-бис, еще правее — тридцатой. Бродят всполохи батарей коксохимзавода.

В сторону юга — темнота. Там, где-то километрах в ста пятидесяти, плещется Азовское море. Тоска давит. Вспомнился алейский перрон, родная матушка…

«К черту бы все! В Сибирь бы…»

За партой я рядом с Валей. Все предметы преподают на украинском языке, даже математику. А я-то прирожденный русак с алейским говорком. В Алейске я приносил из школы пятерки, сейчас — двойки. Валя старается мне помочь, но ничего не получается.

— В школу я не пойду, — угрюмо говорю отцу.

Отец меня понял и как-то с надсадой выдавил:

— Не судьба…

Отдали меня в Рудченковский горпромуч. Здесь учат на русском. Стало легче, опять пошли пятерки. Стипендия — три рубля в день, тоже деньги. Выдают продуктовую шахтерскую карточку.

В воскресенье отец сказал мне:

— Ну что, сынок, растешь ты ходко. Вишь как вытянулся. На семейном совете решили тебе обновку купить. Ботинки там, пальтишко…

Это был один из самых счастливых дней в моей жизни. Вечером в обновке иду с Валей в кино. И надо же! Расшнуровался ботинок. Ничего не могу сделать. Запутался проклятый узлом. Нервничаю. Впервые ведь надел. Вдруг вижу рядом большие-большие Валины глаза, слышу ее мягкий голос:

— Ну успокойся, Петушок ты мой…

В тот вечер я впервые поцеловал девчонку.

Константиновские пацаны все-таки приняли меня в свой круг. Вскоре я выбиваюсь в коноводы. Даже Старик уважает.

С отличием закончил горпромуч. В аттестате написано: «Электрослесарь второй руки».

Капитальную подготовку давали в горпромуче за два года! Желторотыми пацанами приходили мы, а выходили мастерами своего дела. Ребята в группе жили по жесткому принципу: один за всех — все за одного. Вася Еричев, Федя Сорокин, Сережа Торшин, Вася Корниенко. Где вы сейчас? Где Вера Ревякина и Маша Матвиенко?

Готовлюсь поступать в институт. Приняли на рабфак. Но все вдруг повернулось по-другому… Плохо, когда мать у тебя — мачеха.

Убежал в Сибирь… Беспризорничество… Детская колония…

Большая стройка в Новосибирске. Я на ней — электриком. Работает у нас стекольщик Родионыч. Забавный старик, любит рассказывать про свои жизненные перипетии и особо про Алдан, где он когда-то ковырял золотишко. Приносит раз ему обед славная девчонка такая.

— Родионыч, кто это?

— Маша, дочка моя.

Познакомились. Гуляем.

Родионыч подшучивает:

— Смотри, девка, окрутит тебя Петька. Не верь его цыганским глазам!

Она краснеет и отвечает:

— Петя хороший парень, папа.

Взялся за ум. С жадностью набрасываюсь на чтение. Лев Толстой, Пушкин, Лермонтов, Тургенев открыли мне необъятный мир.

Сергея Есенина я полюбил особой, какой-то нежной любовью. Читаю стихи, а вижу забураненную в степи родную деревеньку Плотава. Я ведь тоже сын деревни, мне все деревенское близко и понятно…

Выписавшись из госпиталя, на попутных машинах добрался до Москвы. Сразу пошел на Красную площадь. Бывал я в Москве до войны. Но сейчас ее не узнал. Строгая, суровая, затемненная. Военная Москва. Враг у ее стен, а здесь пять дней назад состоялся парад. Значит, уверена в своей силе.

Где искать полк? Предполагаю, что он по-прежнему обороняет автостраду Москва — Минск. На запад беспрерывным потоком идут войска, тягачи тянут орудия. Я им попутчик. Все явственней ощущается огненное дыхание фронта.

Солдатское сердце чуткое. Нашел свою батарею в деревне Акулово. По всей форме представился Березняку. Обрадовался лейтенант. Долго расспрашивал, где я скитался. Принял, как говорится, на все виды довольствия. Потом бегу к ребятам.

— Живой, бродяга, живой! — кричит Мишка Кизименко.

— Миша, вас же на моих глазах разбомбили!

— В другой раз, в другой раз. И не нас.

— А остальные?

— Вон Семен Иванов приближается.

Обнялись. Верю и не верю: второй раз обманул смерть Семен. Спрашиваю: где Павел Багин?

— Как где? — отвечают. — Он там остался, с Андреем.

— Да нет же. Живой. Меня-то он вытянул.

Подошел старший сержант Рогачевский.

— Петруха! Мы тебя в покойнички записали, а ты как свеженький огурчик.

— Давайте у старшины попросим в счет завтрашнего дня наркомовскую норму, — предлагает Иванов.

Через несколько дней появился Павел. Оказывается, тормознули его на контрольном пункте, направили в учебный взвод; а он сбежал в артиллеристы.

В который раз перечитываю письмо Маши, полученное перед выпиской из госпиталя. «Когда получила похоронку на тебя, с ума чуть было не сошла. Потом отошла немного. Посмотрю на цветок у окна, а он зеленый… Помнишь, я писала тебе, что на тебя и брата Саньку посадила я два цветка и поставила их на подоконник… Сашкин завял — погиб он в первые дни войны. А твой — зеленый. Реву как дура и целую его. Живой мой Петушок, думаю. Тут один парень из мартеновского стал вязнуть ко мне. Отшила его, родной ты мой. Виталька все прихварывает. Он поцеловал это письмо папке… Вечно твоя Маша».