Чтение онлайн

Я растерянно хлопаю глазами, пытаюсь что-то объяснить…

И в это время слышу громкий скрип пружин: перевернулся с боку на бок мой сосед по койке. Я резко, как Ванька-встанька, сажусь на кровати. По комнате переливаются солнечные блики, сладко сопят ребята.

Вот это сон! Да еще в день экзамена. Как бы он не обернулся явью!

Торопливо встаю, хотя времени еще вполне достаточно. Но неплохо после таких сновидений немного позаниматься на свежую голову. Экзамены начинались в девять. Я вышел на час раньше, чтобы успеть зайти к Нагорнову. Не спеша подошел к перекрестку, по привычке бросил взгляд на висевшие здесь большие часы — и с ужасом увидел, что стрелки показывают без семи минут девять!

— Кажется, сон начинает сбываться! — мелькнуло у меня в голове, и я помчался со всех ног. В аудиторию, что называется, ворвался, причем в последнюю минуту. Все уже чинно рассаживались по местам.

Как обычно, абитуриентам предлагалось три темы. Одна из них будет моей. Вот эта: «Образ советского воина в Великой Отечественной войне».

Я расположился позади всех, достал ручку, чернила, тетрадь. Оглянулся по сторонам — все уткнулись в свои бумаги, что-то сочиняют. Ваня Нагорнов поднял голову и ободряюще мне улыбнулся.

О чем я писал в своем сочинении? О ребятах, которых знал, с кем ходил в разведку и в атаку: о старшем сержанте Иванюке, о моем друге Леониде Чернобровкине. О тех, с кем лежал в госпитале — Николае Липатове, Иване Несбытнове. О людях, которые, так же, как мы все, приняли на себя тяжесть великой войны. Ничего я не выдумывал, мои герои в этом не нуждались. Мысли, которые вначале путались от волнения, пришли в порядок, рука перестала дрожать. Я увлекся и закончил писать одним из последних. Положил сочинение на преподавательский стол и вышел на улицу.

Только что прошел небольшой дождь. Из расплывающихся по небу рваных туч выглянуло солнце, его лучи весело заиграли на мокрых листьях, окнах, в лужицах тротуара. На душе было спокойно и ясно. Первый шаг сделан.

Дома я узнал, что дежурившая ночью вахтер, тетя Лиза, не заметила, как гирька наших настенных часов опустилась до конца и стрелки остановились. Случайно взглянув на них, она подтянула гирьку и на глазок поставила время, имея в виду утром проверить и поправить. Но, конечно, захлопоталась и забыла. В результате я чуть было не опоздал на экзамен.

Через день нам сообщили: Нагорнов получил пятерку, я — четверку. По-моему, я обрадовался сильнее, чем Иван. Уверенности прибавилось, и перед другими экзаменами я хотя и тревожился, но до страшных сновидений дело не доходило.

Так в занятиях и тревоге проходило время. И настал час, когда в списке принятых в институт мы нашли свои фамилии.

Большой светлый зал, многоголосый гул, веселые лица студентов. Да, уже студентов! Они с удовольствием повторяют, к месту и не к месту, звучные слова: «декан», «аудитория», «кафедра»… Я стою в этой радостной толпе и думаю: как быстро меняется моя судьба! Давно ли, упавший духом, подавленный, размышлял о том, где бы найти глухой уголок, чтобы как можно меньше обременять людей своим присутствием. Мне и сегодня ох как непросто среди этих веселых девушек и парней. Но все-таки я студент. И это меня зовет вместе со всеми в аудиторию заливистый долгий звонок.

Общежитие юридического института давно уже занято под госпиталь. Тем не менее дирекция выделила для нас, инвалидов войны, комнату в самом учебном корпусе.

Мы с Нагорновым вселились туда одними из первых. Комната — около двадцати квадратных метров. Кое-как разместились шесть коек, стол, ну и еще кое-какая мебель.

— Неплохо, а? — говорил Ваня, аккуратно заправляя свою постель.

— Я тоже считаю, что нам повезло, — согласился Сергей Кучеренко, приземистый кудрявый парнишка. Он уже причесывался у зеркала, которое первым делом достал из чемодана.

— Что ты имеешь в виду? — спросил его Расторгуев, высокий парень с длинной шеей и выразительными глазами.

— А то, что вообще могли не дать. Многим же отказали.

— Мне не откажут. Для инвалидов Отечественной войны обязаны найти место.

— Обязаны, обязаны… А если нет, где возьмешь? Да и какой ты, собственно, инвалид? Здоровенный парень, руки-ноги целые…

— Ну и что из того, зато все внутренности повреждены! А у тебя, скажи, что за ранение?

— Ребята, хватит! Нашли чем хвастать. Словно дети, — одернул их Нагорнов.

— А ты станешь старостой, тогда и командуй! — огрызнулся Расторгуев, но уже поспокойнее.

В это время, пыхтя и отдуваясь, в комнату ввалились еще два жильца.

— Честное слово, Витька, мне здесь нравится! — с акцентом воскликнул худой чернявый парень, сваливая с плеч большой рюкзак. — Магомед Оглы, из Дагестана, — приветливо сказал он. — А это мой друг, Виктор Меркулов.

К вечеру комната наша приняла вполне жилой вид.

На лекциях я обычно сидел где-либо в стороне, один или с Нагорновым, сосредоточенно слушал, конспектировал.

Многие ребята вначале не верили, что у меня что-либо получается.

— Напрасно он так старается. Бросил бы, не мучился. В крайнем случае конспекты у товарищей брал, — как-то сказал Расторгуев. — Все равно ведь не успевает, да и какое там письмо — одни каракули!

— Не скажи. — Ваня Нагорнов взял с тумбочки мою тетрадь и протянул ее Расторгуеву. — На, посмотри сам.

Тот небрежно раскрыл первую страничку и удивленно поднял брови.

— Что ты мне голову морочишь? — И он отбросил тетрадь в сторону: — Разве это его писанина?

— А ты читать умеешь.

Расторгуев бросил взгляд на обложку. На ней четким почерком было выведено: «Студент первого курса Петров А. М. Лекции по истории государства и права СССР». Тогда он начал разглядывать страницы чуть ли не на свет.

— Все равно не верю! Не может человек без обеих рук так писать.

Ваня пожал плечами.

— Что ж, Фома неверующий, садись завтра с ним рядом — убедишься.

Но я не любил, чтобы кто-то смотрел, как я пишу. Вернее, как я обхожусь без рук. Оттого и садился за последний стол. Хотя, честно говоря, мне бы очень хотелось сидеть поближе к преподавателю, чтобы лучше слышать: все-таки многое я старался запоминать сразу, на лекциях. То, что почерк у меня остался неплохим и я даже успевал записывать лекции, еще не значило, что мне это дается так же легко, как остальным. Но к трудностям я довольно быстро притерпелся. Угнетало другое. Постоянно казалось, что все обращают на меня внимание, что я вызываю у своих сокурсников чувство сострадания, жалости. Это было невыносимо. Нет-нет да накатит на сердце такая тоска, что не знаешь, куда себя деть.

Бывало, в воскресные дни в институте устраивались танцы. Меня невольно тянуло туда, где свет, радость, музыка. Приходил незаметно, когда веселье уже в разгаре, забивался в угол и смотрел оттуда, как загнанный зверек. Не проходило и получаса, как, не выдержав пытки, вконец расстроенный, я бочком пробирался к выходу. А потом часами болтался по пустынным переулкам, подальше от глаз.

Очень не любил я перерывы между лекциями и семинарами, по мне, так лучше бы их не было совсем: ребята и девушки собираются в группки, у них, как всегда, оживленные беседы, шутки, смех, кто-то затевает игры. А мне что делать в этой компании? Держусь в сторонке, простаиваю на лестничной площадке между этажами, обозревая всех и никого.