Чтение онлайн

не переменишь. Да они, очевидно, каким-то потребностям и ответили. Но живет во мне неумолкающее чувство, что не все я сделал в жизни, мог бы сделать гораздо больше. Может, не надо мне было, как у нас выражаются, «профилироваться на критика»? Да и утомило это состояние второсортности в литературе.

Наш собеседник отвернулся, и мы с седовласым писателем как-то примолкли. Остальные давно уже перестали внимать негромкой, но страстной речи моего друга, критика. У меня было странное ощущение, точно я одновременно двигался в трех мирах. В окне светила морозная месячная ночь. За забором сада сразу начинался лес. Под березами и елями таинственно присели глубокие сизые тени. И хотя я знал каждое дерево в этом лесу, так часто хаживал летом в разные часы дня и вечера по его тропинкам, но сейчас этот знакомый лес казался мне наполненным своей новой, еще неведомой жизнью. Каждая обезлиственная ветка, изгибаясь и вырисовываясь своим узором, словно таила в себе нечто, что деревьям хотелось мне рассказать. Я угадывал по легкому качанию верхушек, что там, за окном, бежит по белым полянкам свободный, как свист, ветерок. Но все же главным была печать безмолвия или, лучше сказать, того немого ожидания, которое природа может внушить человеку. Ведь она всегда, ожидая от нас чего-то, тем самым и зовет нас куда-то.

Потом от этой властной немоты взор переходил на экран телевизора, и словно сам собой включался слух. Там показывали какую-то иностранную кинохронику. И воображение переносилось сразу куда-то далеко, совсем в другую жизнь. Вот какой-то худощавый, с длинными ногами шотландец или норвежец, держа на руке плед и зонтик, в хорошей, но немодной шляпе, спускается с трапа парохода. За ним пожилая женщина с маленькой собачкой на руках, идет так, что видна ее забота не оступиться, видна ее душевная выхоленность, привычка к комфорту и любовь к собачке. А за ними девушка, такая милая, тоже худенькая, длинноногая, в туристском костюме. Она беспрерывно поправляет перчатки и так оглядывается на мать, на носильщика, что понимаешь и ее нервозность и интеллигентность, но комнатную. Потом картина сразу меняется. И вот поют уже три девушки, то ли мексиканки, то ли кубинки. Все они в больших платках

с бахромой, с цветком за ухом. У одной гитара. Они сидят на террасе маленького ранчо, а вдали табун лошадей. Девушки поют тем удивительным низким голосом, в котором и завораживающая тоска, и сдержанная страсть. И потом слышен простор, тот простор, который всегда живет в народных песнях Латинской Америки. О, как я люблю этот низкий голос, и почему бы сейчас не очутиться на пороге этого ранчо, чтобы, склонившись к притолоке, послушать эти песни или ударить каблуком по доскам пола так, чтобы вздрогнули они, чтоб дробь полетела, как в молодые годы!

И вот снова слышишь третий голос, голос нашего собеседника, писателя:

– Да, велик, велик мир и многолика жизнь сия! А чего вам, собственно, оглядываться на нас, писателей? – продолжал он, обращаясь уже к критику. – Вы считаете, что мы вас недооцениваем или не признаем и т. п. Ну, так шут с нами! Уже кто-то говорил из вас или писал, что критики существуют не «при литературе», а «при народе». Пусть не писатели, пусть читатели вас любят.

Критик живо обернулся.

– О, это превосходный поворот темы! Но только я должен заметить, что неправильно отделять писателей от читателей. Моя покойная мать, видя, как я целый день склоняюсь над письменным столом, как-то сказала мне: «Что это ты, дружочек, все пишешь и пишешь, ты бы хоть почитал что-нибудь». Я думаю, что мы, критики, во всем этом споре вовсе не без греха. Пишем мы вообще-то скучно, не особенно задумываясь о том, что на свете существует читатель: как будто он обязан читать все, что мы ни напишем. А ведь мы еще при этом забываем, что критическая пища – это пища особая. Она вообще на любителя.

– В каком смысле?

– А вот я вам предлагаю произвести такой опыт. Войдите в любую массовую библиотеку и задайте библиотекарю следующий вопрос: «Каких писателей больше всего читают?»

– Ну, вероятно, Толстого, Шолохова.

– Не будем гадать. Тут требуется широкая статистика общественного мнения. Но относительно одного я готов с вами держать пари

на все, что вам угодно: критики будут на последних местах. Причем не только наши. Их, может быть, будут брать чаще педагоги или лекторы для своих нужд. Нет, сравните, сколько сегодня читателей берут домой Пушкина и Белинского, Толстого и Чернышевского, и вы убедитесь, что последних читают вдесятеро меньшее количество людей. По крайней мере, я не знаю человека, который бы для собственного удовольствия, просто «как роман» перечитывал бы «Литературные мечтания». А вот Пушкина берут, чтобы вместе с ним идти в жизнь. Его словами объясняются в любви, образуют себя как нравственную личность. Не подумайте, что я хоть в малейшей степени недооцениваю силу Белинского как писателя. Нет, я влюблен в него. Он мой бог так же, как и Герцен. Но я хочу сказать, что я особый читатель. Меня так же смогут разволновать абстрактные понятия, которыми оперирует критика, наука, как и конкретные образы, составляющие оружие художника. Но люди, подавляющее большинство людей, все-таки устроены так, что образность, то есть конкретность, осязательность, наглядность, – все это доступнее, ближе нашей человеческой натуре. Я знаю, что и чистые научные идеи могут приобретать невероятную силу, если они захватывают и превращаются в действия миллионов людей. Ближайший пример – идеи Маркса и Ленина. Но это опять особый вопрос – о жизни научных идей. И очень интересный вопрос. Сейчас я хочу вернуться к жизни литературно-критических сочинений. Они, конечно, находятся в менее благоприятных условиях с точки зрения своего выживания по сравнению с произведениями художественными. Нашему обществу, которое заинтересовано в распространении критической публицистики хотя бы как социально-педагогического материала и для поддержания известного направленного равновесия в развитии всего литературного организма, приходится прибегать к некоторым мерам протекционистского характера.

– Что вы этим хотите сказать?

– А то, что книги критиков, как товар, не обеспечивают расходов, затраченных на его изготовление, включая сюда гонорар, редактирование, типографские расходы, бумагу и т. п. Не умеем мы завоевать читателя, и приходится государству выводить нас на улицу за руки, как малых детей. Известно ли вам, например, что ни одна книга современного критика на современные темы (я не считаю изданий, связанных с юбилейными датами), я подчеркиваю, ни одна не сумела

себя окупить и потребовала дотации? В наше время, если книга издается тиражом менее тридцати тысяч экземпляров, она нерентабельна и поэтому невыгодна для издательства.

– Да вы, братцы, оказывается, нахлебники, литфондовские иждивенцы? Так за что же вас писателям любить?

Мы рассмеялись.

– Ну, не иждивенцы, конечно. Я, может, сгустил краски. Но, по правде говоря, я слышал (об этом выспрашивайте издательских работников – это уже не моя стихия), рядовая книга критика, выходящая обычно тиражом тысяч в десять или, самое большее, двадцать, такая книга требует доплаты от издательства.

– Что же вы предлагаете?

– Я предлагаю прежде всего посмотреть в корень, изучить все стороны предмета, прежде чем делать какие-либо размашистые выводы. У нас одно время ими увлекались. В течение многих лет считалось, что данный литературный жанр вообще отстает. А не настала ли пора или укрепить людьми, талантами эту область или же пересмотреть условия работы недоимщиков.

– Ну, а что вы лично считаете недостатком в работе критиков? Как бы вы ее хотели повернуть?

– Постараюсь ответить совсем коротко.

– Да вы и так нам испортили весь вечер своим сатуратором, – сказала одна из женщин, смотревших на бледный пучеглазый телевизор.

– Прежде всего необходимо разукрупнить понятие критики. Есть множество видов и форм внутри этого жанра, подобно тому как внутри понятия поэзии существуют и эпос, и лирика, и поэтическая драма и элегия, и ода и т.д. и т.п. У нас господствуют на критику явно упрощенные взгляды. Под этим «титлом» мы обычно разумеем некое произведение, представляющее собой нечто среднее между статьей, разбором, приговором и ближе всего напоминающее распространенную резолюцию «по делу писателя такого-то». Как во всякой резолюции, здесь существует преамбула, или общая вводная часть, существуют мотивировка, указания на положительные и отрицательные стороны и, наконец, выводы, которыми должны руковод-

ствоваться и писатель на будущее, и читатель при чтении данного произведения. Я нисколько не отрицаю важности подобного вида критики внутри общего жанра.

– Но что-то вы говорите об этом виде не очень уважительно. Я бы сказал, даже иронически. А это неправильно. Нам позарез нужна боевая, партийная, наступательная критика. Пожалуй, именно публицистичности и не хватает нашей критике.

– Тогда, значит, я неправильно выразился, если вы меня неправильно поняли. Но я не говорю о содержании, о характере критики. Я сейчас хотел сказать о другом: о ее содержательной форме. Это имеет большое значение. И прежде всего для дружбы критика с читателем. Критика может и должна быть научной, публицистической. Но она не имеет права быть вялой и скучной. Когда я говорил о том, что мы избрали себе за образец писание резолюций, я именно это имел в виду. Этим и только этим можно объяснить, что множество статей может быть подписано любым именем или могут быть перепутаны имена. В том-то и беда, что мы сами, критики, стремимся создавать произведения обезличенного типа, в пределах общепринятых стандартов. Мы, как люди со своими вкусами, со своим слогом, наконец, иногда поистине прячемся за эти стандарты. Мы думаем, что за нас должны говорить обезличенные идеи. И мы сами должны ими управлять, словно марионетками, откуда-то из-за сцены.

– Опять мне не совсем ясно ваше отношение к идейному содержанию критики. Мне не нравится это словечко – «стандарты», – сказал я. – Конечно, бывали годы, когда нам мешала известная нивелиро-ванность суждений. Но примите во внимание, что критика не только искусство, но долею и наука. А суть науки в том, что для нее истина одна. Одна для всех. Если угодно, идея кратности и стандарта лежит в глубине математических истин.

– Как вам не стыдно упрекать меня в том, что я представляю природу научной истины как якобы «стандарт»! И это говорите вы, Корнелий Люцианович! Поймите наконец меня, что критика – это не «жанр общих мест». Критика – это прежде всего мышление. Поймите, что критика – это талант, это совесть, это любовь к искусству. Я мыслю – значит, я критикую, так можно перефразировать Декарта. Критика – это не информация, не повторение газетных фраз и чужих мнений, не кокетство фразы. Это мышление и открытие. Когда-то Чехов высмеивал

общие места, приводя в качестве примера такие фразы, как «Волга впадает в Каспийское море», «Лошади едят овес и сено» и т. п. Нашего брата критика губит рутина, привычка к общим фразам, вроде того, что «жизнь ежечасно рождает новые явления», что она «насыщена борьбой», что «советские люди растут и развиваются на наших глазах», что «нужна идейная зрелость», что «повторение – мать учения» и т.д. и т.п.

Нет, действительно, жизнь в этих стандартных словесных упаковках, к которым мы так привыкли, начинает выглядеть такой невыразимо скучной и унылой, что понимаешь душевную горечь и гнев поэта, который мог бы повторить о себе словами Блока: