Чтение онлайн

— Когда я попаду на небеса, надеюсь, у них будут там гамбургеры субботними вечерами…

Мне кажется, что я впервые слышал от него что-то, что не было цитатой из Библии.

Моя очередь поговорить с великим клиницистом [48] , чьи книги занимают особое место на полках моего кабинета, подошла в два часа. Он заскочил в мой кабинет с бодростью ребенка (возможно, благодаря отжиманиям), проглотил несколько витаминов и тотчас, сидя в своем кресле, уснул. На мгновение мне показалось, что он умер, но при тщательном изучении я увидел, что его грудь движется под галстуком. Не желая мешать ему, я выскользнул, позволив ему немного вздремнуть. Лишь позже я узнал, что он зашел в кабинет к каждому. Вероятно, он берег свои силы для назначенного на четыре часа семинара.

Когда я вернулся, чтобы разбудить его и проводить в кабинет Бимиша, он закончил предложение, которое начал говорить, перед тем как задремать и выпрыгнул из кресла, словно двадцатилетний. Мне было трудно поспевать за ним, пока он летел вниз по коридору.

Имея час свободного времени до семинара, я решил потратить его на прогулку по саду, где я наткнулся на Лу, тяжело пыхтящего неподалеку. Я не видел его пару недель и пришел в ужас от количества набранного им веса. Его брюки для беременных растянулись до предела. Ярко-желтая кофта расстегнулась и упала на вздувшийся живот, подобно лепесткам гигантского подсолнуха. Создавалось впечатление, что он буквально кормит собственные иллюзии.

Он сдул с глаз несколько волосинок.

— Если бы я знал, что все так будет, я бы никогда не стал матерью, — простонал он.

Казалось, он что-то перебирает — нить паутины, как я полагал.

Я заметил Дастина, медленно семенящего вдоль дальней стены. Обычно в конце дня он был наиболее возбужден. Я услышал, как Лу сказал:

— Почему бы вам сегодня не дать Дастину перерыв и не подержать его родителей подальше от него?

— Они хорошие люди, Лу. Они просто навещают его.

— Они сводят его с ума!

Сразу после этого Милтон покачнулся на своем потрепанном одноколесном велосипеде, жонглируя несколькими изюминками, и пробормотал себе под нос:

— И я сказал маэстро: «Нет, спасибо! Я хочу услышать всего рамиде [49] или не слышать его вообще!»

С другой стороны ко мне подошла Вирджиния Голфарб и напомнила о предстоящем семинаре нашего уважаемого гостя. Я проводил ее до амфитеатра.

Когда все расселись, и Виллерс в самой лестной форме представил нашего гостя, он выпрыгнул из своего кресла и поднялся на трибуну. К сожалению, когда освещение потускнело для демонстрации его слайдов, великий человек снова заснул. Он стоял и тихонько похрапывал в передней части помещения, подобно старой лошади, одетой в цилиндр. Киномеханик, один из наших молодых смышленых сотрудников, как ни в чем не бывало, продолжил слайд-шоу, которое и так прекрасно демонстрировало всю информацию. Когда все было кончено, и зажегся свет, наш оратор проснулся, закончил свою речь и поинтересовался, есть ли вопросы.

Вопросов ни у кого не было. Возможно все, как и я, задумались о функциональных способностях пожилых джентльменов, которые наводняли залы Конгресса и Верховного суда Соединенных Штатов, так сказать, засыпая над переключателем [50] , в то время как мимо проезжал поезд.

Освежившись после дремоты, наш уважаемый коллега пошел часок поплавать в местном бассейне, прежде чем снова прикорнуть во время ужина в одном из лучших ресторанов Манхэттена. (Виллерс, жена которого была все еще больна, отпросился домой и оставил меня одного разбираться с проблемами.) Каким-то образом ему удалось поджечь свое меню от пламени свечи, а спустя какое-то время его голова упала в тарелку с пюре с «очень молодым, нежным, сладким горошком в несоленом сливочном соусе с веточкой майорана и укропа». После того, как помог ему поесть, я, наконец, засунул нашего дремлющего гостя в такси и отправил в аэропорт, его лоб так и остался перепачканным едой. Он бойко дошагал до терминала, но улетел ли он домой или нет, можно только гадать.

Когда мы отъехали, я изумился достижениям нашего знаменитого друга, большинство из которых, должно быть, произошли, пока он крепко спал. Мне стало интересно, не появится ли у него значительно больше энергии, если он прекратит держать себя в такой отличной форме.

В среду, сразу после полудня, перед моей следующей беседой с Робертом, я перекусил с Жизель, чтобы просто проверить связь. Она упомянула, что офтальмолог, насколько она знала, был крайне заинтересован доказать или опровергнуть способность прота видеть ультрафиолетовый свет. Я ответил, чтобы она ненадолго отложила эту затею.

— Возможно, прот скоро покинет нас, а работы осталось еще слишком много.

— Именно поэтому он и должен увидеть прота как можно скорее!

Я сказал, что дам ей знать, когда подвернется удобный случай.

К сожалению, она не смогла рассказать мне о проте ничего нового. В действительности она жаловалась, что он проводит с ней меньше времени, чем раньше, поэтому она попросила копии записей наших последних нескольких бесед. Мне было жаль ее: она стала мне как дочь, но я отказался позволить ей прослушать записи.

— Почему? — возмутилась она. — Разве этого не будет в вашей книге? Тогда весь мир узнает все, что он сказал во время этих бесед.

— Не весь. К тому же: почему ты так уверена, что я собираюсь написать еще одну книгу?

— Потому что вы хотите уйти в отставку. По крайней мере, ваша жена хочет, чтобы вы это сделали.

— В книгу это не попадет.

— Это могло бы помочь.

— Возможно, но я все равно не могу рассказать тебе. Ты знаешь, что существует врачебная тайна. Если я напишу книгу, то скрою все настоящие имена пациентов.

Ее щека раздулась от заполнившего ее бутерброда:

— Так не говорите мне, кто на записях!

— Почему бы тебе не попросить прота рассказать о беседах? Кажется, у него отличная память.

— Я пробовала.

— Что он сказал?

— Он не хочет выдавать ваши тайны.

— Что это значит?

— Я думаю, он знает вас, как облупленного.

— Да там особо и нечего знать, — ответил я, смутившись.

— Он сказал, что все мы имеем множество секретов, которые не хотим никому раскрывать.

— Ну, он, наверное, прав.

— Да, как и во всем остальном. На самом деле, это была идея прота, чтобы я прослушала записи. Он сказал, что я смогу помочь Роберту гораздо больше, если узнаю, что происходит.

В моем ухе прожужжал пенсионный жук.

— Я подумаю об этом, — сказал я ей.

Роберт вошел на свою двадцать седьмую беседу с нехарактерной для него улыбкой на лице. Не ухмылкой прота, а настоящим оскалом. Впервые ему действительно не терпелось поговорить. Он даже не взял с собой кошку.

— Роб, ты готов рассказать мне о Салли и Ребекке?

Улыбка сузилась, но он ответил:

— Да, думаю готов.

— Хорошо. Мы остановимся, если ты начнешь чувствовать себя некомфортно.

Он кивнул.

— Роб, почему ты уверен, что не ты отец Ребекки?

— У нас с Салли никогда не было секса… э-э-э… полового акта.

— А что было?

— Мы просто целовались и обнимались. Это все, что мы делали.

— Даже после того, как вы поженились?

— Да.

— Ты когда-нибудь обнаруживал себя без одежды?