Чтение онлайн

И все равно вопрос остается: существуют ли обстоятельства, когда необходимо отказаться от своего «уважаемого Я» ради каких–то романтических клише? Опять всплывает Ланселот, скорбно глядящий через прорезь шлема: вот я, герой Круглого стола и победитель чудищ, всем пожертвовал! Чем ты лучше меня? Твой позор, по крайней мере, не виден хохочущей толпе! Будь доволен этой малостью и удовлетворись сознанием исполненного долга. Долг. Долг. Интересно, влюбленный непременно влезает в долги, или можно как–нибудь избежать этого сомнительного удовольствия? Ланселот, как ни странно, оказался в более выигрышном положении: он просто соответствовал представлениям своего века (вернее, века Кретьена де Труа). Но с XII столетия девять веков миновало. Куртуазное поведение сегодня ассоциируется с дарением цветов и украшений, с написанием стихотворных эсэмэсок или, в крайнем случае, с пением серенад. Хотя последнее – проблематично. Особенно если Прекрасная Дама проживает в пентхаусе высотного здания. Горлышка не хватит докричаться.

Словом, жертвовать собой как личностью в наши дни непрестижно. Человеку следует оставаться человеком, не превращаясь в живой палас. И никто не вправе вытирать ноги о своего партнера. Тем более, что средневековый рыцарь, когда выбирает между дамой сердца и профессиональным уставом, всего лишь переходит из одной системы правил в другую. Его личность тут не затронута. Фамильная честь диктует одно, обет служения даме сердца – другое. Обе стези почетны. Хвала герою! А как у нас, у людей третьего тысячелетия?

А нам надо и о себе подумать. Если впадать в романтическое состояние, то без ущерба для здравомыслия. Потому что это не на пользу — ни тебе, ни твоему «предмету», ни вашим взаимоотношениям. До XII столетия дамами разной степени привлекательности только что не полы в замке мыли. Для них средневековье было невыразимо мрачным. Куртуазность женский пол раскрепостила, насколько оно было возможно, люди получили право на эмоциональную жизнь. Можно сказать, была подписана Декларация эмоциональных прав человека. А теперь «весь род людской чтит один кумир свяще–е–енный» [64]– и этот кумир поместил на пьедестал самолично дедушка Зигмунд Фрейд. Эмоции, инстинкты, комплексы… Их раскрепощать не треба. Им, наоборот, надо, как собаке, командовать: «Место!», чтобы освободить пространство для нормальной жизнедеятельности. Иначе они берут сознание в тиски. Вон, как Саньку с Ванькой скрутило: раз я этого человека люблю, значит, мне не обязательно быть человеком. Можно все бросить и под диваном отдохнуть, в отключке от работы мозга. Или тетку неудовлетворенной оставить. Все на благо Большой Любви. Что же это за деспот такой – любовь?

Снова вспомнила Веру, ее предупреждения и опасения. Человека привлекает неземное, потустороннее, сверхъестественное, паранормальное. Все, что выше земного, человеческого, нормального, реального. В этом измерении не забалуешь – надо либо играть по правилам, которые не тобой установлены и не тебе их менять. В общем, выбор делается формальным: естественно, полагается жертвовать, исполнять долг, валяться в пыли и заметать следы. Лишь бы не разрушать эмоциональной тирании Любви и не мешать великим планам Судьбы на твой счет. В подобных обстоятельствах человек превращается в механизм, который исправно включается и выключается одним щелчком тумблера в мозгу. Да стоит ли оно того? Разве мои отношения с Ваней не изменятся в сторону охлаждения, несмотря на его паршивое поведение с той бабой? А отношения Сашки с ее скрипачом разве не истлеют на корню – теперь, когда она побывала в анекдотическом положении «приезжает муж из командировки»? И никакая романтика наши затянувшиеся романы не спасет.

Даже если, теоретически, я и скрипач–женатик будем не прочь продолжить в том же духе (что весьма проблематично – а с моей стороны особенно). Рано или поздно противоположная сторона заартачится и захочет свободы. Никто не в силах пережить процесс превращения в набор рычагов и винтиков – настолько он болезненный и бесперспективный. Однажды живая природа все равно возьмет верх. И тогда начинается «обвал на бирже»: все, что до поры до времени цементировала уверенность «так надо», разлезется клочьями; посыплются обвинения «ты мне жизнь сломал (сломала)»; родится вопрос «и что я здесь делаю?»; появятся мечты «эх, был (была) бы я человеком»… И порабощенный любовью поднимет бунт: сначала налево сходит, потом примется отвоевывать по кусочкам «территорию независимости». Даже самое долгое и прочное рабство когда–нибудь кончается. Наступает эпоха смут, потом эпоха политкорректности… Поработитель сам уже не рад, что у него под началом такой источник проблем. И с обеих сторон растет и крепнет намерение рвать когти.

В общем, никакого будущего у «куртуазных романтиков» нет и не предвидится. Я не верю в существование необъяснимых и непознаваемых ценностей, которые надо принимать как данность и беречь с опасностью для жизни или для психики. Если поставить перед собой задачу во что бы то ни стало сберечь любовь, это не избавит от бесконечного сведения счетов: а во что оно мне стало? А какая мне с этой любви радость? А есть ли она, эта любовь, черт бы ее побрал? Наверное, прав тот, кто советовал не пытаться прикнопить к стене солнечный зайчик. Если и есть на свете какая–то «сверхценность», то это твоя индивидуальность. И в долгу ты только перед ней. Перед собой в долгу. А любовь… Лепорелло, ау! «А живы будем, будут и другие» [65] !

Кого нет? Идеального союза любящих сердец нет. Девичий стыд или старческая эротомания тому причиной, но бездонное, словно небеса и столь же таинственное и незыблемое чувство «вечной любви» существует только в человеческом воображении. А в реальности «вечная любовь» проявляется исключительно в форме произведений искусства. И если кто–то намеревается превратить свою жизнь в такое вот произведение – он (она, оно) серьезно рискует. Рискует потерять все – вплоть до самоуважения, не говоря уже об уважении окружающих. Почему–то в неласковой действительности Джультетта и Ромео, Отелло и Дездемона, Сирано [67] и Роксана, Юнона и Авось как правило получают нелестную характеристику «больных на всю голову». И для возвращения пылким, но верным любовникам доброй славы, а также для придания их взаимоотношениям блеска и величия требуется… художественная обработка. Чтобы занудство, истерия, патологическая ревность и психологическая зависимость превратились бы в картину любви страстной. А то в «необработанном» виде на такое и смотреть–то не хочется, а не то что следовать примеру.

И даже если взять в расчет, что существуют не только шекспировские или бразильянские страсти, но и идиллические, нежные, устойчивые связи, которые наступают непосредственно за хэппи–эндом и подразумеваются под выражением «Они жили долго и счастливо и умерли в один день» — все равно это не жизнь, а кино. Или литература. Попробуйте прожить по одной и той же схеме лет двадцать, а не то что пятьдесят. Либо придется остановиться в развитии и сконцентрироваться на каком–нибудь хобби, лучше вместе с партнером. Например, на гастрономии и кулинарии, как старосветские помещики [68] . Либо одному из партнеров лучше всего откинуть копыта, а второй получит чудную возможность десятилетиями кадить фимиам памяти усопшего. Очень удобно: дорогой покойный превращается в священную реликвию, а оставшийся на этом свете — в жреца при этой самой реликвии. Остается лишь придумать и утвердить обряд, который заменит тому, кто не помер, живую жизнь на мертвый ритуал. Третьего, в сущности, не дано.

Почему? Да потому, что все и вся, не закоченевшее в доморощенных религиях или в искусственно поддерживаемом анабиозе, должно изменяться и расти. Или вянуть. В том числе и любовь. Если оба «производителя любви», некогда попавшие Амуру под горячую руку, изменятся физически и психологически – никакой нет гарантии, что температура любовного пламени не начнет понижаться. Сторонники моногамии могут от досады хоть по стенам прыгать, словно человек–паук, но право на развод и возможность в течение жизни заключить два–три брака – один из драгоценнейших даров цивилизации. И пусть меня растерзают и сожрут адепты «высоких отношений», я с места не сойду, повторяя за библейским царем, разошедшимся на цитаты: «Все проходит, и это пройдет» [69] .

Кстати, о библейской и небиблейской древности: часто в качестве идеала чего угодно, в том числе и моногамии, нам подбрасывают предков. Иногда дальних – всяких там пра–пра–пра, иногда ближайших – папаню с маманей: вон, гляди, молодежь голоштаная, безбашенная, какие прекрасные, стабильные, умилительные взаимоотношения связывают ваших родаков! Их союз длится больше, чем вы прожили на этом свете! Ну, чем не образец любви и верности? Словно родители перестают быть людьми, как только заделаются родителями. А что в результате? А в результате детишки всерьез приходят к выводу, что папа с мамой – единое целое. И всегда пребудут в состоянии неразделимости, поскольку для папы нет никого лучше мамы и наоборот. И для потомков, преуспевших в ложном учении о неотчуждаемости родителей, форменный Армагеддон наступает, если случается совершенно обычная, повсеместно распространенная штука – развод. Нет, лично мои родители, похоже, разводиться не собираются. Но однажды они нас с Майкой жуть как удивили. Просто до вылезания глазок на лобик.

Все началось с того, что у мамы завелся поклонник. Нет, никаких ассоциаций с мышами, тараканами и прочей нечистью, которая как заводится, так и выводится – с помощью дезинсекции, дезинфекции и дератизации [70] . Мужик был весьма и весьма. Хотя наш папа, разумеется, был о нем совершенно другого мнения. Я бы с ним, может, и согласилась, если бы чувствовала серьезную угрозу для семьи. Объективность – псу под хвост, наш домашний Лев – самый–самый, мама, ты что, с ума сошла – и все в этом духе. Так же я, признаться, повела бы себя при появлении романа на стороне у папули: стала бы грудью на защиту своего мирка, в котором уютно уживаемся мы вчетвером и который мне нипочем не хотелось бы потерять. Я не настолько наивна, чтобы полагать себя ангелом, способным с ходу понять и простить. Впрочем, все эти «если бы да кабы» – просто умозрительная прикидка. Катастрофы не произошло, хотя потрясений было немало.