Чтение онлайн

Как и в дни карантина, «первое собрание» нетрудового коллектива – местных русских арестантов, включая меня, состоялось в самом центре тюремного организма, просторной и вонючей столовой. Несколько недель назад «первый бал Наташи Ростовой» прошел успешно благодаря шпрехшталмейстеру Максимке Шлепентоху. На этот раз меня выводила в свет целая тройка соседей по новому отряду 3638. С Сашей, Ромой и еще одним Сашей я успел познакомиться сразу после четырехчасовой переклички.

Как только в допотопный хриплый коридорный репродуктор объявили, что «каунт» прошел без эксцессов и завершен, в дверь моей камеры постучались.

Поскольку туалетов в наших апартаментах не было (сказывалось военное прошлое исправительного заведения), то входные двери на замок не закрывались. После завершения проверки арестантам дозволялось выходить в длинный и узкий коридор.

В соответствии с внутренним этикетом, открывать дверь в жилое помещение без предварительного стука разрешалось только его обитателям. Никто и никогда это правило не нарушал.

Аналогичный тюремный закон о предварительном «тук-тук-тук» действовал и в уборных – там, как и в камерах, замки напрочь отсутствовали.

Тридцать лет назад из наших казарм выехала доблестная американская армия. После реконструкции и новоселья все щеколды и запоры были уничтожены. На их месте красовались дыры, кое-как заделанные подручным материалом: пластиком, жестью или ДСП. Дыра присутствовала и на двери нашей камеры. После вежливого стука в камеру вошла русская троица.

Саша, он же Санька, он же Моряк, был улыбчив, сед и забит. Колхозный пасечник, а не зэк. Приключения пятидесятилетнего худощавого симферопольца очень напоминали похождения бывшего капитана Сережи с Северной стороны тюрьмы.

Слушая их рассказы, читая прессу и рассуждая в духе теории вероятности, я пришел к выводу, что в мировых тюрьмах сидят десятки российско-украинских моряков и рыбаков.

Про кого-то забыли далекие славянские родины, кто-то попал в казематы, благодаря алчным судовладельцам, кто-то вляпался по собственной глупости в желании быстренько обогатиться.

Одним из них и был тюремный дворник и мой сосед по этажу Санька-Моряк.

Саша Степаненко подался в мореплаватели в 1993 году, как только обанкротилось его родное СМУ [156] . Из стандартной «хрущевки», подальше от мегеры-жены, через ускоренные курсы – прямо в пропахший маслом и потом матросский кубрик.

Где-то в южных морях и теплых странах либерийский пароходик с предприимчивым «самостийным» экипажем загрузили злым колумбийским порошком. Через несколько дней в районе Кубы Сашину шхуну задержала американская береговая охрана. Корабль, экипаж и кокаин доставили в Пуэрто-Рико, в полунезависимый американский протекторат, предоставляющий полукомфортабельные туристические услуги полуобеспеченным жителям США.

Там же состоялся скорый суд, во время которого звездно-полосатая Фемида хищно улыбнулась и отвесила всему экипажу по «пятерке».

Украинские морские волки быстро врубились в ход судебного процесса. Через час после его начала на авансцене федерального суда Сан-Хуана [157] в качестве свидетеля обвинения появился их бывший батька-капитан. Не мешкая, он во всем сознался.

За быстрое признание вины, помощь в расследовании и оказание психологического давления на бывших сослуживцев он избежал тюрьмы, получил грин-карту и поселился в Штатах. Увидев «звездного свидетеля», бесплатные государственные адвокаты симферопольцев остановили процесс и быстренько договорились с прокурором о признательной сделке. Всем влепили по пятерке. Горе-наркокурьеров разъединили и распределили по многочисленным федеральным тюрьмам континентальной Америки.

Огромная карта страны «United States Federal Correctional Instutions» [158] висела в Форте-Фикс у входа в библиотеку. Около нее всегда толпился наш преступный народ и водил пальцами по маршрутам своих пересылок и одиссей.

Сюда, в Нью-Джерси, Санька попал, отсидев по полгода в Пуэрто-Рико, Флориде и Джорджии. В Форте-Фикс он безрезультатно пытался учить не дававшийся ему английский, работал уборщиком и рисовал популярные в тюрьме открытки с голубками и сердечками. Иногда в их незатейливый сюжет вплеталась Богородица, а также имена или фотокарточки каторжан.

Что-то подобное продавали цыганские и псевдонемые фотохудожники в советских электричках и южных поездах.

За праздники (Рождество, Новый год, Пасху, Дни матери и отца) Саня по тюремным меркам вполне прилично зарабатывал и даже умудрялся отправлять денежный переводик жене в Симферополь на улицу Гагарина. За одну открытку он брал 15 долларов, но перекупщикам-брокерам-оптовикам мог отдать товар и дешевле.

Моряк был безвреден, добр и неинтересен, во всяком случае, мне, ибо все его рассказы сводились к описанию соседей по пятиэтажке и садово-дачному участку. Долго слушать эту мутотень я не мог. В то же время мне было его жаль – я вполне допускал, что о наркотиках на своей шхуне он и вправду ничего не знал.

С Санькой-Моряком дружил другой русско-американский Саша-Алекс. Он недавно отпраздновал свое тридцатитрехлетие, из которых первые четыре года прожил в легендарной «жемчужине у моря». По-русски Алекс говорил с сильным акцентом и все время переходил на английский.

В подарок от родной Одессы ему досталась еврейская фамилия Брадис, которую у нас в тюрьме принимали за любую другую, но только не «русскую». Наверное, поэтому Алекс большую часть времени тусовался с американскими зэками, а из русских по-соседски выделял только украинца Сашу Степаненко и эстонца Романа Занавески.

Алекс Брадис был женат на пуэрториканке с забавным именем Чита, с которой нажил двух очаровательных полукровок. Через полгода заканчивалось его трехлетнее заключение, и он планировал прилететь на крыльях любви в свое семейное гнездышко в родной Шипсхедбей [159] .

Как и Санька-Моряк, Алекс был незлобив и безвреден.

Несмотря на иисусовский возраст, он напоминал розовощекого карапуза в шортиках из детской книжки Маяковского «Кем быть». Кто такой Маяковский, Саша не знал, как, впрочем, не знал он и большинство других русско-советских реалий. Он категорически отказывался верить, что Саша и Шурик – одно и то же имя, и страшно на меня обижался, когда я его так называл.

При всей своей кажущейся детскости, Саша-Алекс обладал высокой для среднего американца эрудицией. В местных зэковских кругах он ценился как эксперт и знаток, читающий научно-популярные книги и не пропускающий премьеры на «Дискавери» и «Хистори ченал» [160] .

По вечерам он обсуждал со своими друзьями (бледнолицыми «синими воротничками» [161] за пятьдесят) содержание прочитанного и увиденного за день.

За эту миссионерскую деятельность я его уважал.