Чтение онлайн

– Мы ценим ваше ученое мнение. Но вы чересчур издалека начинаете. Для чего этот экскурс в историю?-довольно бестактно перебил профессора худощавый мужчина в больших старомодных очках, обозначив позицию скептика. Как две капли воды похожий на Стивена Хокинга. Выдающегося физика, чьей основной темой изучения было математическое обоснование ВРЕМЕНИ. (Только на своих ногах и без намека на инвалидное кресло.) На лацкан пиджака двойника Хокинга был прикреплен значок с логотипом "Сколково".

Джованни Скиапарелли задышал учащенно, но без усилий, свидетельствующих о перемене в его настроении или затаенной обиде:

– Я лишь хотел указать на парадокс,-профессор паузой усилил собственную фразу, остановив взгляд на каждом.-На эти тонкие смыслы у меня сильный нюх. Катастрофа, случившаяся с планетой Марс, позволила избежать разграбления пирамид. Как, зачастую, случалось на Земле. И знание, в первозданном виде, достигло тех, кто готов был его воспринять.

Двойник Хокинга улыбнулся и понимающе качнул головой. Большинство присутствующих одобряюще загудела, оценив замечание профессора. Остальные поглядывали, озабоченно сдвинув брови.

За столом сидели серьезные люди. Знающие величину ставок.

Джованни Скиапарелли провел пальцами по усам и опустил их по бороде. Затем жестом попросил тишины и продолжил.-Создать верную теорию-это еще пол дела. Важно воплотить ее в жизнь. Мне удалось и то и другое,-с некой тревогой в голосе, настойчиво развивал свою мысль профессор.-Я ни разу не бросал начатое. Потому что люблю разгадывать загадки. Выяснять подробности тайн. Мало слыть гениальным лингвистом и столь же одаренным дешифровщиком. Для исполнения почти невыполнимых задач необходимо быть одержимым идеей познания,-его глаза сверкнули, выказывая позицию, с которой он не подвинется.-Плиточные письмена, со сложнейшей пунктуацией, названные марсианскими таблицами, употребляли династии заклинающих. Или, проще говоря, жрецы Марса. Хитросплетение и разнящаяся узорность иероглифов послойного рисуночного письма-это был еще тот ребус,-погрузившись в воспоминания, Скиапарелли прохаживался взад и вперед. От одного конца стола к другому. Со слегка отсутствующим лицом.-Тайны освежают ум. Я до сих пор помню свои чувства, когда впервые увидел это послание из далекого прошлого. Ощущаю шершавость каждого символа. Марсианские таблицы дразнили воображение и бог весть что скрывали. Стоило смахнуть осевшую после ураганных ветров пыль ... И-ах! Они были настолько четкими, словно их выбили буквально на днях. Но их безукоризненная рельефность и основательная глубина бороздок не добавляли простоты языку древних. И не облегчали задачу пытавшимся расшифровать заключенный в них смысл,-лицо профессора выражало страстное воодушевление.

Каждое его слово воспринималось с уважением. Профессора слушали внимательно, полагаясь на его глубокое знание предмета. Больше не выдавая своего отношения к услышанному. Кое-кто переглядывался со значением или кивал, задумчиво, но уклончиво.

– Всякий новый текст-это, до поры, закрытая книга. И долгое время исследователя угнетает неопределенность. Он подбирает верные вопросы, которые пока остаются без ответов. Ищет связи и общие моменты. Эти поиски сопровождают бесконечные приступы дурного настроения. Или вспышки гениальных озарений, которые, по большей части, приводят исследователя в никуда. От колоссального объема данных автохтонного языка марсиан у меня, порой, опускались руки. Ведь синхронизировать смысл языков разных цивилизаций-труд каторжный. Хотя увлекательный и добровольный. Дело было долгое и трудное. Но без абсолютных совпадений не добиться истины,-профессора буквально распирало. И его самоуглубленность в этот момент стала уж очень заметна. Порой, совершенно неожиданно, он как будто исчезал внутри себя, делался неуверенным и стушевавшись, вновь начинал медленно подбирать слова и наращивать темп речи.-Это было никак не проще, чем гуляя между белых стволов в березовой роще, которые, как известно, очень графичны, обнаружить беспощадный прагматизм точных формулировок, как признак осмысленного текста, в чередующихся на коре пятнах, мазках и черточках. Я классифицировал пространство большой размерности. Сначала не вполне качественно, скорее формально,-профессор вновь на несколько секунд замолчал. Уставившись куда-то себе в ноги. А затем вскинул голову и внимательно осмотрев по-очереди присутствующих, заговорил на удивление ровным голосом:-Но постепенно, аккумулируя информацию, актуализируя некое пространство признаков. Мучаясь с гибридными раскодирующими алгоритмами, применяя компьютерную лингвистику. Используя полиморфизм и компиляцию кода. Определяя семантику языка и нащупывая его внутреннюю аутентичную стилизацию и смысловую мелодичность. Попросту говоря-системный ритм текста-потом к нему стремишься,-и профессор помахал пальцами возле уха, демонстрируя трепетание воздуха.-Цветущая сложность имеет свой неповторимый запах-который не передать. Потому что он существует только в твоей голове. Первые результаты кажутся эфемерными, потому что ты уже перепробовал все, пытаясь сложить эту головоломку. После тысячи ошибок, когда ты начинаешь думать, что это вообще нельзя сделать правильно, первый отзвук былого кажется тебе фальшивым эхом. Но, шаг за шагом, при удачном обнаружении ключа, слой за слоем, ты, интересными догадками, выщелачиваешь суть древнего текста. И однажды, как праздник пытливого ума, снимаешь с тайны налет забвения и все ее семь печатей,-он высказывал мысли ясно и связно. Но, в то же время, выбор слов привлекал и заставлял думать.-Отчаянно нуждаясь в решении сложных задач, сладостно проникающих даже в твои ночные кошмары. Чтобы даже сон работал на результат,-профессор замер в настороженном наклоне. Это походило на проповедь человека, претендующего на роль оракула. (Возможно, такими бывают все гении?)

– Определенности еще не было, но я ощущал, что нахожусь на верном пути. Еле осмеливаясь представить всю сложность дальнейшего перевода,-но тут профессор собрался и перешел сразу к концу.-До сих пор с трепетом вспоминаю плод сомнений и поисков-первую бурную радость скромных находок. Подтверждением моей правоты, результатом проб и ошибок, стали подробнейшие технические описания и чертежи, которые я выудил из марсианских таблиц. С соблюдением многих тонкостей и заданных параметров, нам удалось собрать промышленную установку. И первые работающие наручные машины времени коварно окрылили меня своей сложностью. Отметая доводы разума,-голова и плечи Джованни Скиапарелли опустились. Он весь как-то поник. И ему пришлось опереться на крышку стола. Теперь это был другой человек. Почти старик. Джульетта едва не вскочила и не побежала к отцу на помощь. Голос профессора ее остановил:

– Но все это уже не имеет никакого значения. Даже если делаешь все правильно и копаешь-глубже некуда, несправедливость все равно случается.

Тайная служба агентов времени начала перешептываться. Позволив себе беглые замечания. На их лицах медленно проявлялось осознание того, что происходит. И это не добавляло спокойствия. Чересчур уж странно пояснял профессор. Отравляя их положение новой неопределенностью. Они чего-то не понимали, но не сомневались, что поймут.

– Техническое описание устройства машины времени было сформулировано так, что не поспоришь,-высказался человек, донельзя похожий на Анания Ширакаци, армянского ученого раннего средневековья. Отца точных наук.

– Вы же эксперт в этих делах. И не подвержены пустым фантазиям. До вас надписи выбитые на плитах, считались белибердой, неподвластной расшифровке. Никто из присутствующих не забыл, насколько вы в этом хороши!-льстиво воскликнул "Декабрист", обращаясь к Скиапарелли и настаивая со всей очевидностью:-Ведь ваши переводы марсианских таблиц были введены в научный оборот в качестве эталона.

Скиапарелли кивнул, без тени самодовольства, и продолжил, словно на меньшее и не рассчитывал:

– Долгое время приходилось с горечью сознавать, что многое в марсианских таблицах ставит меня в тупик и остается неясным. Я постоянно держал сей факт в уме. И с болезненной щепетильностью возвращался к его анализу. Перепроверяя собственный перевод, выверяя его, я всегда сознавал, что в философско-этической части текста было что-то еще. Это все время давило на меня. Почувствовав нечто недостаточно определенное, чтобы сразу разобраться в его сути, я возвращался к этому разделу. Прямо голову себе сломал!-и профессор по-итальянски страстно вскинул руки,-Пытаясь свежим взглядом вникнуть в каждый изгиб. Меня точил этот червячок,-в его голосе были одни сомнения.-И вот как раз накануне последних событий, вашего покорного слугу настигло озарение и я разорвал путы собственного невежества!

У профессора пересохло в горле. Он достал из холодильника под мини баром бутылку минеральной воды "Сан-Пеллегрино". Потянулся за упаковкой одноразовых стаканчиков. Смочив горло, Джованни Скиапарелли продолжил говорить. И это все больше напоминало лекционный курс:-Идем дальше. Каждый язык в переводе теряет. Но то, что любишь-нельзя делать спустя рукава. Дотошный криптограф обязан лишать иероглиф обобщающих смыслов. Возвращая ему исключительное содержание первопричины его возникновения и подлинную оригинальность. Когда только это слово определяет смысл, минуя все другое. Не совпав, а назвав собой понятное только через него. И становится на свое место, объединяясь перекрестными ссылками в безупречную целостность образа,-произнесено это было твердо и безапелляционно.- Переводчик должен так постараться, чтобы неразличимые нюансы обрели резонную значимость и завершенность. А переводимый текст стал настолько хорош и самодостаточен, что зазвучал внутренним монологом,-и профессор вновь потряс пальцами возле уха.-У путешественников во времени очень много вынужденного. Это одинаково плохо для всех нас. Но мне уже известно то, что я упустил,-профессор выпрямился, возвращая себе свои годы. Его движения вновь стали энергичны и деловиты. Скиапарелли повернулся к консоли оборудования, расположенной на приставной к письменному столу тумбе. Освещение потускнело, а на окнах автоматически опустились шторы. Он что-то нажал еще, и на проекционном экране возник иероглиф.

Если не брать во внимание мелкие узоры в прожилках линий, утопающие в деталях многослойного рисунка, иероглиф напоминал вершину горы или купол, края которого подгибались. От чего символ приобретал сходство с летающей тарелкой. Левый изгиб переходил в копье или стрелу, указывающую на шарообразный предмет посередине, разрезанный надвое по горизонтали. Линия прохода вела сквозь располовиненный шар. И превращалась в пунктир, соединяющийся с изгибом иероглифа, уже с правой стороны.

Все внимание теперь было приковано к изображению.

В бледном свете проекционного луча, лица казались Джульетте серыми, застывшими, словно все впали в оцепенение.

Профессор бросил на экран грустный, оценивающий взгляд. И четко произнося каждое слово, сказал:

– Великое с хорошим сочетается редко. Иероглиф дремал в тихом забвении, под плитами своего саркофага. Собирая пыль тысячелетий,-лицо профессора на пару секунд сделалось мягким и мечтательным.-Пока важнейшая его неразгаданность буквально меня не оглушила. Словно долго блуждая в долине теней, я вдруг вышел на яркий, солнечный свет. Ведь истина всегда проявляет себя. Изначальный смысл этого марсианского иероглифа переводится как: "порочная система",-он выдержал небольшую паузу.-Который я ошибочно переводил прежде, как: "тревожный побочный эффект". В контексте общего смысла, исправленная суть иероглифа такова, что безопасный путь в изменении ВРЕМЕНИ невозможен.