Чтение онлайн

— Я остановил это побоище, ваше величество, — известил ее полковник Остинский. — Раненым помогает лекарь!

— Напрасно, — вполголоса обронила королева. — Чем больше этих болезненно «гоноровых» аристократов погибнет, тем больше уверенности, что выживет сама Польша.

«Святые слова, — решительно поддержал ее поручик, хотя и не решился высказать свое мнение вслух. — Чем больше погибнет шляхтичей, тем больше уверенности, что выживет сама Польша. Изречение, достойное летописи».

— Так вы готовы отправиться в путь, поручик Кржижевский? — перестала королева замечать полковника Остинского.

— Завтра же, если так будет велено.

— Считайте, что уже велено, гусар. В замке вы получите более подробные указания.

Де Боплану было за сорок. Некогда темные курчавые волосы его успели покрыться пепельной проседью. На бледном уставшем лице все казалось невыразительным, кроме больших коричневых глаз, источавших грусть и скорбную усталость человека, который требовал от этого мира только одного — чтобы его, наконец, оставили в покое, то есть как можно скорее вернули к чертежам, книгам и картам-планам.

Да, и к картам тоже. Сирко знал об этом. Комендант Каменецкой крепости дважды показывал ему карты Польши и Подолии, с огромным почтением подчеркивая: «Искусно начерчены, а?! Самим Бопланом. Во Франции его почитают как талантливейшего картографа. Да и в Варшаве — тоже».

— Полковник Сирко? — предстал он перед своим освободителем. — Весьма признателен. Вот уж не думал, что на окраинах этого тихого райского городка может подстерегать такая опасность. Словом, если бы не вы…

— Если бы не судьба… — черство прервал его словоизлияние Сирко. — И не будем об этом.

— Как прикажете, полковник, как прикажете. Кстати, я хотел бы знать, кто я теперь: ваш пленник, ваш вечный должник?

— Гостем я бы вас тоже не назвал. Ибо не я здесь хозяин.

Они присели за стол, за которым еще недавно Херувим и его гайдуки допрашивали Боплана. Это был их первый и последний допрос, после которого, на следующий день на рассвете, француза собирались повесить. В этом соратники Херувима уже успели признаться Лаврину. Правда, сам Боплан, очевидно, не знал, что и когда его ожидает.

— На право гостя казаков я даже не смею претендовать. И мы с вами оба знаем, почему.

— Еще как знаем.

— Скажите прямо, господин Сирко: вы тоже были среди казаков, штурмовавших Кодак, в отряде Сулымы?

— Не был, — сухо ответил Сирко. — О чем до сих пор сожалею. Но знаю, что небольшой отряд малообученных казаков, большинство из которых — беглые крестьяне, взял вашу крепость с первого же штурма, в течение ночи, истребив при этом весь гарнизон. Не боитесь, что во французских военных академиях, или как они там у вас называются, будущих офицеров будут обучать на примере этого штурма тому, как не следует строить крепости и как непозволительно их защищать?

— Это особый разговор. Возможно, когда-нибудь, при более благоприятных обстоятельствах, мы еще вернемся к нему, — вежливо улыбнулся де Боплан. — Пока что я рад, что вам не пришлось рисковать жизнью на кодацких стенах, а значит, у вас нет причин для личной мести.

— Ни о какой мести не может быть и речи. С этой минуты вы свободны. У вас есть какие-то просьбы ко мне?

— Одна-единственная: поскорее выпустите меня из этого страшного дома. Пока нахожусь в нем — одолевает суеверный страх.

— Тогда вы не храбрец. Что же вас привело в наши вечно воюющие края?

— Какой уж там, к черту, храбрец?! Обычный инженер, совершенно неприспособленный к войне и вообще, не пригодный к военной службе. Хотя числюсь офицером его величества и вроде бы даже нахожусь на военной службе. В мушкетеры меня бы не взяли, это уж точно.

— Как и в казаки.

Оба сдержанно рассмеялись. У каждого из них нашлось бы свое трактование этого смеха. Тем не менее оба восприняли его как символ примирения. К тому времени Лаврин приготовил для Боплана коня. Хорунжий Дзивиловский и двое его избитых гайдуками гусар уже ждали их в седлах и пытались выглядеть бодрыми. Правда, им это плохо удавалось, особенно Дзивиловскому, остро ощущавшему свою вину за все то, что произошло с французским фортификатором.

— Помнится, вы сказали, что весь гарнизон крепости был перебит, — неожиданно нарушил установившееся было молчание де Боплан. — Если иметь в виду осажденных в ней, то вы правы. Но если уж оставаться предельно точным, то пятнадцать польских драгун все же спаслись. Это те, кому посчастливилось находиться в ту ночь в степи, в составе разъезда. Так вот, командовал этим разъездом пан Дзивиловский, — вполголоса проговорил де Боплан, стараясь, чтобы его слова не были услышаны самим хорунжим.

— Я-то думаю: откуда у него такая ревностность в охране строителя крепости? Просто он не может простить гибели своих товарищей.

Де Боплан с грустью взглянул на Сирко и, обиженно поджав губы, снова надолго умолк.

Полк возвращался в Каменец, и Корзач решил, что до рассвета у него будет достаточно времени, чтобы навестить родителей. Отпросившись у сотника, он снарядился во все лучшее, что удалось выпросить у воинов своей десятки, выклянчил у одного из норманнов красный щит, украшенный гербом какого-то старинного рода.

Он был счастлив, а потому беспечен. Еще недавно он чуть было не погиб, и родители, наверное, так и решили, что их сын мертв. Но он возвращается. Как воин. На рослом скакуне, тоже взятом у норманна, со щитом, ощущая в нагрудном кармане тяжесть набитого мелкой монетой кошелька, которым, сбросившись, благословили на путь к отчему дому его новые друзья. Отец-плотник отродясь не видел столько денег.

Подъезжая к леску, Корзач не заметил, что, прячась за деревьями, за ним следят трое спешенных татар. Он и допустить такого не мог, зная, что орда разбита, остатки ее ушли в степи. К тому же не раз приходилось слышать: татары никогда не воюют в лесах. Они боятся дебрей. Мрачные лесные тропы пугают степняков, шум деревьев порождает мистический страх.

Оставалось проехать лесок, переправиться через речку, и он окажется на улице, на которой, в третьем доме от реки, живет Янина.

«Янина… — вспомнилось Корзачу удивительно белое, с ямочками на щеках, лицо этой женщины, обедневшей шляхтянки. — Янина…»

Да, она на четыре года старше его. Молодая вдова. Но это ничего не меняет. Последние два года Корзач прожил только одной мечтой: заработать хоть немного денег и просить руки Янины.

Чтобы сократить путь, он свернул с лесной дороги и погнал коня по тропе. Низко пригнувшись к гриве, почти уткнувшись в нее лицом, — не исцарапаться бы! — он опустил поводья, и конь сам выбирал дорогу, все приближая и приближая его к берегу реки.

Корзач так и не понял, почему конь вздыбился. Откинувшись назад, он еле удержался в седле, но именно тогда, когда ему показалось, что он все же удержался, шею его захлестнул аркан. А еще через несколько минут, связанный, очумевший, с заткнутым ртом, он лежал поперек седла, упираясь боком в колени рослого татарина.