Чтение онлайн

Я не могу потерять последнего ребенка.

Господи, пожалуйста, не дай мне потерять последнего ребенка.

Господи Боже, прошу Тебя, прошу Тебя, не дай мне потерять последнего ребенка!

Господи, пожалуйста, не дай мне потерять последнего ребенка…

Прошу Тебя, Господи…

Ночной воздух был неожиданно холодным. Прощай, лето. Оно прошло мимо меня. Я застегнул молнию на куртке, а свободную руку засунул поглубже в карман.

— Повиси секунду, Морган, — сказал я в мобильник.

Я огляделся, дерганый, как заяц в лисьей норе, но здесь мне ничего не грозило. Центр города был практически пуст, а те немногие, кто еще слонялся поблизости, не собирались задерживаться из-за прохлады.

— Так это ты сделал? — повторил вопрос Морган. — Ты убил ту девушку, как говорят в новостях?

— Сколько раз повторять «нет», чтобы ты мне поверил? — рявкнул я.

— С тебя станется, Джуд, — сказал Морган.

— Спасибо.

— Я серьезно. Иногда ты меня пугаешь, и я тебя знаю. Не удивлюсь, если она два раза поглядела в твою сторону как-то не так, и ты ее порешил.

Услышав такое, я остановился и убрал телефон от уха. Если бы сейчас Морган стоял передо мной, я бы сбил его с ног ударом кулака.

— Как славно знать, кто твои друзья, — сказал я наконец с нажимом.

Я не забыл, что Морган теперь путается с моей девушкой, с Джиной. На нее саму мне, в общем-то, наплевать, зато не наплевать на то, что он со мной так поступил. Так с друзьями не поступают. Что лишь доказывает восьмое правило Джуда: друзей не существует в природе. Только знакомые, которые тебя еще не сдали. Может, еще и с капелькой третьего правила для ровного счета: никого не оставляй у себя в тылу.

— Я твой друг, Джуд. Не веришь — не верь, но это так.

— Точно? А как там Джина поживает?

Морган вздохнул:

— Если тебе так неприятно, что мы с ней вместе, я ее брошу. Только скажи.

Похоже, он не шутил.

— Сам решай, чего хочешь, — ответил я.

Чего я точно не собирался делать, так это успокаивать его больную совесть за него. У меня самого было что успокаивать, не до других.

— Так и сделаю, — сказал Морган. — Слушай, ты знал Кару Имега?

— Может, да, а может, нет, — ответил я.

— Ты знаешь, кто ее убил?

Я не ответил.

— Ладно, в любом случае лучше держись ниже плинтуса в ближайшие несколько месяцев, — сказал Морган.

— А то я сам не знаю, — раздраженно отозвался я. — И, Морган, чисто для сведения: я этого не делал.

С этими словами я дал отбой. Я все твердил себе, что поступил правильно. Я — борец за свободу. Иногда нам надо делать что требуется, любыми средствами. Но каждый раз, когда я пытался себя в этом убедить, слова звенели гулко и оглушительно, будто набат, который все не смолкал. Я снова огляделся. С тех пор как полиция сделала мой фоторобот и объявила миру, как меня на самом деле зовут, я был словно кот, пляшущий на горящих угольях. Я знал, что рано или поздно отпечатки пальцев из дома Кары сравнят с отпечатками из моего дела, это только вопрос времени. Но из-за того, что о моем знакомстве с Карой сообщили не сразу, я, как дурак, стал на что-то надеяться. Поверил, что мне это сойдет с рук. Надо было понимать, что к чему. А теперь придется держаться не только ниже плинтуса, но еще и постоянно настороже. Бояться яркого света. Бояться любого взгляда. Я засел в дешевой гостинице и жил там будто какой-то упырь — вылезал только по ночам, прятался в тени и в подворотнях, где моего лица никто не видел.

Что меня вполне устраивало.

Кара — это было вчера. А мне надо разобраться, что будет сегодня и завтра. Сколько бы я ни планировал, какие бы многоходовки ни строил, мне не удалось ни на шаг приблизиться к тому, чтобы разоблачить Эндрю Дорна, этого шпиона-пустышку. Я даже не придумал, как к этому подступиться. Нельзя, чтобы меня сейчас поймали. Мне еще очень многое нужно сделать. Я затолкал мобильник поглубже в карман куртки и потер руки. Странно, но в последние дни мне что-то никак не согреться. Хотя еще конец лета, должно быть довольно тепло, руки и ноги у меня постоянно ледяные, и это неприятно.

— Привет, Джуд.

При звуке собственного имени я развернулся на пятках и тут же внутренне застонал, когда понял, что попался на детскую уловку. Рука скользнула в карман куртки, но было уже поздно. Изо всех дверей, из-за всех машин выскочили полицейские-трефы, человек восемь, не меньше, и я был окружен.

— Руки вверх! Быстро!

Я застыл, соображая, скольких успею достать, пока мне не прострелят голову. У меня в кармане куртки пушка — но она внутри, а руки у меня снаружи. Получится ли? Стоит ли пытаться достать ее?

— На землю! Ложись! Немедленно!

Может, удастся завалить тех троих, которые прямо передо мной, а если повезет, еще того, что слева?.. Я внутренне вздохнул и решил, что едва ли успею даже вытащить пистолет. И неохотно опустился на колени на землю.

— Руки вверх! Ложись! Повторять не будем!

Я медленно поднял руки примерно до плеч. Лег, просто упав носом вниз, но все-таки ладони коснулись земли первыми. Тут же эти трефы напрыгнули на меня, человека четыре разом, заломили руки за спину и надели наручники. Кто-то на всякий случай еще пнул в бок. И меня принялись обшаривать — залезли в карманы, ощупали ноги снизу доверху, забрали и пушку, и нож, который я хранил в ножнах в левом носке. Наручники были тугие. Руки мне заломили назад так сильно, что я испугался, как бы не вывихнуть оба плеча. Меня рывком поставили на ноги и затолкали на заднее сиденье полицейской машины, а по обе стороны от меня уселись трефы-полицейские.

— Тебя за это вздернут, Макгрегор, — сказал полицейский слева. — Как твоего брата, насильника и убийцу. У вас, наверное, дурная кровь.

— Иди ты в жопу, — прошипел я.

Он врезал мне по зубам и поморщился чуть ли не так же, как я. Я почувствовал кровь во рту — он разбил мне губу. И с удовольствием заметил, что ему пришлось потом потереть руку. Ради такого стоило потерпеть боль в губе.

— Тебе было больнее, чем мне, — сказал он. После чего нагнул меня и ударил в бок — в тот самый бок, в который минуту назад меня пнул кто-то из его коллег. Я охнул — к большому его удовлетворению.

— Хватит, Пауэлл, — сказал треф по другую сторону от меня.

— Он заслужил.

— Это суду решать, а не тебе, — сказал второй треф.

— Какой ты у нас сердобольный, — с отвращением процедил Пауэлл.

Второй треф отвернулся и уставился в окно. Я откинулся на сиденье, понимая, что все кончено. Меня поймали, и я все равно что труп.

Роуз спала в переноске у моих ног, а я сидела в кресле, которое начала считать своим, и пришивала пуговицу к любимой рубашке. Мэгги была в прихожей — пять минут назад ей кто-то позвонил. Потом она вернулась в гостиную и села на диван. Взяла пульт, нажала кнопку, телевизор замигал и затрещал, а потом стал показывать передачу про жизненный цикл летучей лисицы. Я продолжала неумело шить и думала, что Мэгги сейчас выключит ящик, но она не стала. Я покосилась на нее. Она даже не смотрела на экран — глядела в пустоту не мигая. Я нахмурилась в экран. Наверняка можно было найти что-то поинтереснее, но я не распоряжаюсь этим телевизором. Когда накоплю денег и расплачусь со всеми счетами и долгами, первым делом побалую себя переносным телевизором. Тогда смогу сидеть у себя в комнате и смотреть что захочу. Но в одном я не сомневаюсь: на летучих лисиц я даже не взгляну. Даже голос ведущего навевал тоску. Монотонный, усыпляющий. В конце концов я не выдержала: