Чтение онлайн

– Так вы записали их? Гм! Тогда, пожалуй, вы можете еще добавить, что я отправляюсь первым же пароходом. «Ну, теперь самое главное!» – подумал Билли и продолжал: – И, будьте добры, добавьте еще следующее. У вас хватит бумаги?

– О да!

– Так вот: по специальному соглашению с Белым Домом я беру с собой в качестве моего… гм… атташе (так, кажется, это называется?) известного и популярного в обществе сына видного американского экс-дипломата, которому, несомненно, самому предстоит не менее блестящая, чем у его отца, карьера, а именно мистера Вильяма Ванастрена Копперсвейта. Вы записали?

– Да, сэр.

– Я повторю во избежание ошибки: Вильяма Ванастрена Копперсвейта. Вы знаете, как это пишется?

– О да, мы отлично знаем, кто такой Билли Копперсвейт, мистер Доббинс! Вы имеете в виду университетского чемпиона по фехтованию, не так ли?

– Совершенно верно. Благодарю вас. Гм… теперь все в порядке? Благодарю вас. Так это, наверное, попадет в утренние газеты?

– Безусловно, сэр.

– Тогда – доброй ночи!

Бряк! Трубка повисла на крючке.

– Уф! – сказал Билли и вытер влажный лоб под своей повязкой.

В ту же секунду открылась дверь ванной, и оттуда показался Доббинс. Он нес высокий стакан, в котором шипела какая-то смесь от головной боли.

– Я долго не мог найти нужной бутылки; мой слуга только вносит беспорядок… Кто звонил?

– Не знаю, – сказал Билли.

– Как это ты не знаешь?

– Неверный номер.

– Ты что-то долго выяснял это!

– Дайте мне выпить эту штуку.

– Я слышал, как твой голос стрекотал, точно аэроплан.

Доббинс передал своему крестнику стакан. Билли поднес его к губам, скорее для того, чтобы успеть собраться с мыслями, чем для облегчения своей головной боли.

– А вы слышали, что я говорил? – осведомился он, прищуривая свои голубые глаза.

– Конечно, нет.

– Мне кажется, что не мешало бы запить это вашим бренди семидесятого года.

– Сомневаюсь в этом. Бренди при головной боли может принести только вред, и мое бренди семидесятого года – вообще не для мальчиков. Почему ты так долго объяснял этому господину, что он ошибся номером?

– Потому что этот господин не был господином, а я «господин», – рассмеялся Копперсвейт. – Если бы у вас так болела голова, вы тоже медленно объясняли бы, дядя Фредерик. – Билли часто называл своего крестного дядей, когда хотел особенно умаслить его. – А когда услышишь в трубку такой чудесный голос, как у этой девицы, то подавно не станешь торопиться. Но не пора ли мне теперь идти? Который час?

Был час ночи. Когда на пути в верхний город Билли, в роли секретаря Доббинса, зашел в «Объединенную прессу» и предложил знаменитому газетному агентству вызвать через полчаса будущего американского представителя по телефону, добавив, что мистер Доббинс весь вечер увертывается от репортеров отдельных листков. Когда Билли нанес этот визит, он уже осторожно выяснил, что в утренние газеты могут попасть только такие известия, которые были представлены до половины третьего ночи. Поэтому теперь он занимал привыкшего поздно засиживаться дипломата до трех часов, – рассчитав время с запасом, – а затем спокойно покаялся в своем прегрешении.

– Теперь уже поздно посылать опровержение, – сказал он, – и если вы сделаете такую попытку, то только выставите себя в смешном свете. А к тому времени, когда послеобеденные газеты идут в машину…

– Иди сам…

Считается, что дипломаты умеют скрывать свои чувства. Но Доббинс в данном случае сплоховал. Он проявил свои чувства самым недипломатическим образом. Он разнес Билли как молодого лжеца и притворщика и объявил, что, прежде чем он поедет в Колибрию, он увидит сына своего друга отправляющимся в другую, более жаркую абсолютную монархию.

– О, все обстоит благополучно, – сказал Билли, – мы поедем в Колибрию. Вы – слишком добрая душа, чтобы выругать меня в газетах, а, кроме того, человек, которому президент оказал честь, не может утром принимать дипломатический пост и отклонять его вечером. Вы погубили бы этим свою карьеру. Судя по тому, что я сегодня вечером видел, Влоф несравненно более интересное место, чем Лондон.

– Ты отлично знаешь, что я не поеду! – стоял на своем Доббинс.

Но обстоятельства сложились так, что он поехал.

Как уже было сказано, Доббинс хотел ехать, но он должен был найти для этого какое-нибудь оправдание, которое удовлетворило бы его самолюбие. На следующий день и произошло нечто, доставившее ему желанный предлог. Он принадлежал к тому весьма распространенному типу американцев, которые легко отзываются о своей родине и об ее правительстве лишь до тех пор, пока вблизи нет иностранца, который высказал бы согласие с их точкой зрения.

Прочтя с возрастающим гневом во всех утренних газетах заметку с тождественным текстом, разосланным «Объединенной прессой», Доббинс расположился в своем любимом кресле, у своего любимого окна, в своем любимом клубе. Ни одна газета ни словом не обмолвилась по поводу его назначения. Причину этого он усматривал в том, что все считали это назначение маловажным; он не знал, что авторы редакционных статей редко являются в газету до того, как утренний выпуск пошел в машину. Поэтому он с сердитым молчанием принимал иронические поздравления своих приятелей по клубу, которые теперь называли его в лицо не иначе как «господином посланником», тогда как за спиной, по старой привычке, продолжали величать его «Доббинсом с носами». Поэтому он был в очень дурном настроении, когда служитель подал ему карточку.

– Не желаю никого видеть! – отрезал Доббинс. После этого он взглянул на карточку. Оказалось,

что она принадлежала столь важной особе, как граф Борис Ласковац. Что это действительно важная особа, видно было из указания в надлежащем углу карточки, что граф Ласковац являлся представителем Колибрии в Вашингтоне.

– Подождите минутку! – крикнул Доббинс вдогонку уходящему слуге. – Беклин, – обратился он к одному из членов клуба, – вы знаете этого типа? Вы, по-моему, знаете всех на свете.

Беклин был один из тех знакомых, которые только что вышучивали мистера Доббинса. Мистер Беклин был маленький человечек с блестящими птичьими глазами, розовыми щеками и острой седой бородкой. И если он не знал всех, кого следовало знать, то о большинстве известных людей он по крайней мере знал, стоило ли их знать. Он взял карточку в руки.

– Ласковац – новое лицо на этой должности, – сказал Беклин. – Говорят, что он играет в покер лучше всех в Париже и в экарте лучше всех в Вашингтоне. Вероятно, он пришел к вам в клуб, желая перекинуться в картишки, в добавление к своим поздравлениям и пожеланиям. Вам нужно принять его, господин посланник, но советую вам оставить ваш бумажник у меня на хранении.

– Ерунда! – сказал Доббинс. Обращаясь к слуге, он спросил: – Есть ли кто-нибудь в библиотеке?

В библиотеке, как и всегда, никого не было.

– Я приму его там.

Доббинс первый вошел в заставленную книгами комнату, но ему не пришлось долго ждать. Сейчас же за ним туда ввели посетителя.

При свете затененных зелеными абажурами ламп граф Борис Ласковац казался молодым человеком – значительно моложе Доббинса, смуглым и с очень черными глазами. Доббинс привык при встречах с людьми прежде всего обращать внимание на их носы и находить им место в своей классификации. Ноздри у Ласковаца были слишком открытые, чтобы произвести какое-нибудь впечатление на Доббинса. Кроме того, граф кланялся слишком низко, и, как этого нельзя было не заметить при продолжительном рукопожатии, у него были потные руки.