Чтение онлайн

— Ты подумал, какой сюрприз может преподнести нам «дельфин»? — резко спросил он, пронзая Ганжу холодными как сталь глазами и не обращая на меня внимания. — Отстранить в такой момент командира! Лучшего командира!

— Начальству виднее. И потом, незаменимых людей нет, Николай Андреевич, — спокойно, но твердо возразил Ганжа. — Вам жаль Синицына, а мне Октавина.

— Жалость тут ни при чем. Это я когда-то жалел своих летчиков, оберегал от трудностей, пока они с нарушителем не встретились и не оказались из-за этого воронами…

«Да, нарушитель преподнес нам суровый урок, — подумал я, — и хорошо, что Мельников сделал правильные выводы. Признать свои ошибки не каждый способен. Это под силу только мудрым, волевым и честным людям». Я проникся к полковнику уважением.

— Не будем ворошить прошлое, — сказал Ганжа. — Настоящее не менее сложно, и мы должны смотреть беспристрастно, отбросив эмоции.

— Знаешь, что самое страшное в нашем деле? — Мельников глянул на своего помощника уничтожающим взглядом, но у Ганжи не дрогнул ни один мускул. — Предубеждение. Не трудно обвинить человека, трудно потом вернуть ему веру в справедливость.

— А вы не задумывались над таким вопросом, почему люди нарушают летные законы? — Выпуклые глаза Ганжи чуть прищурились. И он ответил сам: — Потому, что слишком много у нас сердобольных начальников, таких, как вы, всепрощающих. А за такое судить надо!

— Судить, говоришь? — Мельников опустил голову и прошел к своему креслу. — Было время, судили. — Он сел, о чем-то задумавшись. — В сорок первом мой товарищ предложил посадить в штурмовик стрелка и сконструировал для него кабину. Но при испытании самолет потерпел аварию. Летчика отдали под суд…

— Вы опять берете прошлое. А я приведу вам более свежий пример, — возразил Ганжа. — Перед моим отъездом из Группы войск в нашей части случилось такое: у одного летчика в полете заклинило управление. Ему приказали катапультироваться. А парашют не раскрылся. При расследовании выяснилось, что техник самолета забыл в кабине инструмент, он и заклинил управление. И забыл выдернуть предохранительную чеку парашюта. Вот и считайте, кто дороже заплатил.

— Позже, примерно через год, — продолжал Мельников, не придав значения рассказу Ганжи, будто и не слышал его, — кабину стрелка на штурмовике все-таки установили. И потери уменьшились втрое. Так-то…

— Синицын, может быть, и талантлив, — согласился Ганжа, — я не спорю. Но талант — не причина для оправдания преступления. Перед законом все равны.

— Ты уже занес Синицына в разряд преступников?

— Всякое нарушение законности, приведшее к гибели человека, есть преступление.

— У тебя есть неопровержимые доказательства?

— Да, есть. Я даже сбрасываю со счетов моральную сторону вопроса, к которой причастен полковник Синицын, — это не наша компетенция. Перенапряжение — вот его главный бич. За полтора года он решил научить молодых летчиков летать в сложных метеоусловиях.

— И научил с первой атаки поражать цели, — вставил Мельников.

— Мы говорим о разных вещах, Николай Андреевич. — Тон Ганжи стал примирительным. — Нам приказали установить не степень боеготовности полка, а причину происшествия. Надо смотреть правде в глаза: полковник Синицын хороший летчик, методист. Но кто приказывал ему взять самолет с консервации и сократить сроки подготовки к полетам почти вдвое? Кто велел усложнять полетные задания и заниматься всякими экспериментами? А на этот счет есть строгие указания — от инструкций и наставлений ни на шаг.

— Ни на шаг, — досадливо вздохнул Мельников. — А как же с тактикой? Кто ее будет двигать вперед?

— Это не Синицына забота. Для того академии существуют.

— Значит, академии и академики. А мы, практики, должны слепо следовать их указаниям. И кого мы будем готовить? Истребителей или роботов?

— Летные законы кровью писаны, и кто их нарушает — кровью расплачивается. — Ганжа хорошо усвоил фразу, которую без устали твердит каждый обучающий. — А погибнуть летчик имеет право только в бою. — Это уже было его собственное изречение.

— Нет, не имеет права погибнуть! — Мельников резко поднялся с кресла, забыв про свой радикулит, и заходил по кабинету. — Он должен победить! А для этого его надо учить. Сегодня. Завтра будет поздно. — Мельников остановился напротив Ганжи. — Кстати, знаешь, что обнаружили в контейнере шара-шпиона?

— Догадываюсь.

— Более тысячи метров фотопленки. Заснято все побережье по пути следования шара. А радиоаппаратура шара синхронно засекала наши радары и частоту их работы и передавала на свой самолет. Вот он и ныне курсирует вдоль границы, чуть сюда не рвется. Наши не стали отключать радиомаяк шара, и летчики кружат невдалеке. Вероятно, шар должен был где-то тут приводниться, а Вологуров приземлил его. — Мельников помолчал. — Вот тебе и интенсификация…

Дверь внезапно резко распахнулась, и в кабинет без стука и разрешения ворвался Парамонов с горящими, возбужденными глазами. Я вспомнил его откровения у командира и невольно забеспокоился: какой еще он выкинет номер?

— Товарищ полковник, явился с повинной! — выпалил он. — Во всем виноват я. Да, я не заменил на самолете фильтр, забыл.

Он смотрел в глаза Мельникову, но не подавленно, как в первый раз, а скорее облегченно. Старший инспектор смотрел на техника недоуменно, а глаза у Ганжи стали круглыми, как у судака, заглотившего крючок.

— Ты… вы не заменили фильтр? — Голос подполковника осип от неожиданности.

— Так точно! — Парамонов отвечал не как преступник, а как человек, гордый тем, что сам признался в совершенном проступке.

— Да он опять пьян?! — осенило Ганжу, и он шагнул к технику с напрягшимися лицом и мускулами.

— Никак нет! — Парамонов не дрогнул. — Я не пьян. — И когда Ганжа приблизился, дыхнул на него. Видимо, техник говорил правду. Напряжение с лица инспектора сошло.

— А как же тот фильтр, что на складе? — грозно спросил подполковник.

— Тот? — Парамонов опустил глаза. — Как вы и думали, я смазал и отнес.

Ганжа досадливо ударил кулаком в ладонь и, круто повернувшись, пошел к сейфу.

— Когда ты это сделал? — спросил Мельников. Я глянул на полковника и понял, что он не верит Парамонову. Техник опустил голову и почти прошептал:

— Когда проводил самолет.

И я все понял. Нет, не мог Парамонов уйти на склад, когда выпустил самолет в полет: на это потребовалось бы минимум полчаса, а он не настолько легкомысленный человек, чтобы не понимать ситуации и не оценить метеоусловия — самолет мог вернуться в любую минуту. К тому же я знал, что, когда самолет упал, Парамонов находился на стоянке. Значит, он просто решил выручить командира, взять на себя чужую вину. Видно, и до него дошли слухи, что Синицын отстранен.