Чтение онлайн

— Не ответственности — срама. Давайте заглянем в перспективу. Два года назад у нас один слабак был, Кураслепов. Теперь уже… — Дятлов поднял руку и пересчитал по пальцам: — Раз, два, три, четыре, пять. Объяснить, откуда они взялись? Думаю, сами знаете. В этом году еще человек пять по замене пришлют. И смею заверить, двое из них, минимум, «на вам, боже, что нам не гоже»; это раньше к нам отличники рвались, а теперь почему-то больше на исправление присылают.

Дятлов говорил правду: Кураслепов, Мнацоконян, Неудачин, Супрун прибыли к нам с нелестными характеристиками; первые двое трудно поддавались обучению, двое последних — воспитанию. Да и понятно: кто из командиров отдаст лучших? Мы тоже стараемся при замене в первую очередь освободиться от слабаков и недисциплинированных, а хороших летчиков держим до последнего, пока сами не запросятся. Но от Кураслепова, Мнацоконяна, Неудачина и Супруна так просто не избавишься — они молодые, и на любые наши доводы вышестоящие начальники парируют: «На то вы и командиры, учите, воспитывайте». Так ответил Дятлову и Лесничук:

— На то и щука, чтоб карась не дремал. Будем учить, воспитывать. Ну а самых… Кстати, ты же первый и за Супруна вступался, и за Неудачина.

— Я и сейчас не против них, — отрубил Дятлов. — И не против обучения и воспитания. Я — против авральных, галопных методов. Для обучения и воспитания они не подходят. А ваше предложение, оно заранее, хотим мы того или нет, закладывает порочность.

— Слыхал? — повернулся ко мне Лесничук. — Мы тут с тобой ломаем голову, как повысить боеготовность полка, как поднять мастерство летчиков, а комиссар нам уже и ярлык приготовил: порочный метод. — Лесничук молниеносно распрямился и рубанул ладонью по столу: — Хватит! Дискутировать на собрании будем. Посмотрим, кого личный состав поддержит, тебя или меня.

— Если все объяснить…

— Агитировать? Только попробуйте. Если и впредь вы будете ставить палки в колеса, не посмотрю на ваши прежние заслуги.

Я испытывал такое состояние, какое было однажды, на суде офицерской чести. Но там обвиняли меня, и я, как мог, оправдывался и отбивался. А здесь… Мне были дороги и Дятлов, и Лесничук, оба мои приятели, товарищи по оружию. И главное, оба в какой-то мере правы. Да, выступать инициаторами такого важного и ответственного дела вряд ли мы имели моральное право. То, что полк отстрелялся на полигоне на «отлично», два года не имеет серьезных предпосылок к летным происшествиям, грубых нарушений воинской дисциплины, мало о чем говорит. И Дятлов, и я, да и Лесничук знаем, что предпосылок мы избежали благодаря тому, что таких, как Кураслепов, Неудачин, водим за ручку — при чуть усложненной обстановке самостоятельно в полет не пускаем.

С другой стороны, почему бы не попробовать? Долг инициаторов обяжет каждого служить лучше, ответственнее относиться к делу. Пусть за год мы не сумеем сделать всех летчиков мастерами боевого применения, но большинство из них наверняка могут достичь этого уровня, а остальных дотянем на второй год, греха тут особого нам не припишут…

— Только не надо пугать меня, Григорий Дмитриевич. Разрешите выйти?

— Видал? — кивнул вслед Лесничук, вышел из-за стола и нервно прошелся по кабинету. — Гусь лапчатый! — Лесничук вернулся за стол, но не сел, переложил с одного места на другое газету, бросил на меня сердитый взгляд: — А ты чего молчишь, мой боевой заместитель? Может, согласен с замполитом — рано нам становиться правофланговыми?

А я еще так и не пришел ни к какому выводу и ответил уклончиво:

— Вы оба кипятились и говорили на высоких тонах, а вопрос очень серьезный. Надо подумать, хорошенько все взвесить. И если Дятлов возражает, к его голосу следует прислушаться: замполит у нас — мудрый человек.

— «Мудрый»! — усмехнулся Лесничук. — В Америке говорят: «Если ты умный, почему ты не богатый?» И если он мудрый, почему же до сих пор подполковник?

Вон куда хватил мой командир! Видно, и впрямь он разошелся. Но последняя его фраза задела и меня за живое: значит, и я ничего не значу в его глазах. И я не стал его успокаивать, ответил с не меньшим сарказмом и насмешкой:

— Если бы генеральское звание давали только за ум, у нас большая половина личного состава полка ходила бы с лампасами. По твоему же умозаключению: разве можно с дураками лезть на правый фланг?

Лесничук опешил. Уставился на меня округленными глазами, то ли не веря услышанному — до сего дня у нас не было с ним разногласий и я, не злоупотребляя дружбой, опытом, не допускал резкости, даже когда был с ним в чем-то не согласен, — то ли обдумывал, как повести себя в подобной ситуации. Видимо, последнее: желваки на скулах вздулись буграми. И он вдруг расхохотался, чем озадачил меня основательно.

Хохотал он довольно долго, с минуту. Потом так же внезапно смолк, сел за стол и, перебросив еще раз газету с места на место, помотал головой:

— Один — ноль. Врезал ты мне. — И с грустинкой: — Конечно же, звание тут ни при чем. — Сбросил газету со стола на стул, достал чистый бланк плановой таблицы. — И все-таки за правый фланг мы поборемся. Согласен?

— Попытаемся, — ответил я утвердительно.

— А теперь звони соседям, договаривайся о взаимодействии. Обламонов все хвастался, что, если они применят помехи, мы их днем с огнем не сыщем. Что ж, посмотрим.

Соседи — истребительно-бомбардировочный полк. Обламонов — его командир. Они, Лесничук и Обламонов, нередко встречаются на различных совещаниях, на командирских сборах, подтрунивают друг над другом. Что-то разделяет их, и чувствуется, что они относятся друг к другу с неприязнью. Вот и эта просьба: обычно командиры договариваются сами, как говорится, на высшем уровне, а Лесничук перепоручил это мне. Правда, ничего в том предосудительного нет — он и другие обязанности нередко перекладывает на меня: «Зачем сам, когда есть, зам», и я привык к роли всеумеющего, всеисполняющего заместителя.

Тут же из кабинета Лесничука позвонил Обламонову. Тот поздоровался приветливо, как всегда, с юморком:

— Привет, привет, стражи неба. Как там Пятый океан, не оскудел еще от звезд? А то слухи тут прошли, что некие неизвестные перехватчики охотиться стали за ними.

Намек понял: месяца два назад Кураслепов, преследуя ночью цель, для верности перешел на визуальное наблюдение и… принял за аэронавигационные огни самолета звезду; гнался за ней до тех пор, пока штурман наведения на земле не понял, в чем дело, и не завопил благим матом: «Ты куда смотришь, Сто тринадцатый? Цель давно позади, а звезду тебе и на форсаже не догнать!»

Случай стал известен соседям, и вот Обламонов подтрунивает.

— Ничего, для астронавигации вам останутся, — отплатил Обламонову я той же монетой: не так давно у них тоже был случай, когда экипаж потерял ориентировку и произвел вынужденную посадку не на своем аэродроме.

— Тогда все в порядке, — захохотал Обламонов. И перешел на деловой тон: — Слушаю, Борис Андреевич. Чем могу служить?

— Собираетесь завтра работать? — спросил я, под словом «работать» подразумевая полеты.

— А мы всегда работаем, иначе нам жалованье не платили бы, — сострил сосед. — Что тебя интересует конкретно?

— Маршруты, понятно. Хотелось бы с вами повзаимодействовать, посмотреть, как вы умеете от атак уклоняться.

Обламонов помолчал.

— А хозяин твой где? В отпуск укатил?

— Да нет, вот рядом… — Я уже хотел было отдать Лесничуку трубку, как Обламонов с ехидцей заключил:

— Заработался, значит. Кстати, я тоже чрезмерно занят. Вот с моим замом договорите и решите все вопросы…