Чтение онлайн

Вот так-то. Каждый сверчок знай свой шесток… Вздумал вопросы взаимодействия решать за командира с… самим командиром. Не думал и не гадал я, что Обламонов, этот громадного роста человек, у которого на лице нарисована сама доброта, любитель беззлобно позубоскалить по любому поводу, способен на подобную чванливость. Или это оскорбленное самолюбие, амбиция? Что бы там ни было, по чести ему не делало, и уважение мое к нему сильно пошатнулось…

— Здравствуй, Борис Андреевич, — прервал мое замешательство голос майора Старичевского, заместителя Обламонова, с которым мы были хотя и не на дружеской ноге, но питали друг к другу симпатию и уважение. — Так что тебя волнует?

— То же, что и вас: боеготовность, — ответил я без обиняков — взаимодействие и им приносило не меньшую пользу. — Мы будем искать и ловить вас, а вы — отражать атаки. Притом без всяких послаблений, с помехами, с маневрами.

Старичевский долго молчал, видимо, советовался с командиром, потом виновато замямлил:

— Видишь ли, завтра такой день, у нас много своих задач…

— Ну и решайте свои задачи! — не выдержал я. — Ведь это все попутно. Только включите помехи и, когда обнаружите нас, маневрируйте, уходите. В общем, делайте все то, что делали бы в настоящем воздушном бою. Что вас не устраивает?

— Все устраивает. Но завтра не получится, завтра у нас особые полеты, — стоял на своем Старичевский. — Звони в другой раз…

— Ну и черт с ними! — рубанул сердито ладонью воздух Лесничук, слышавший весь наш диалог. — Попросить надо, в ножки поклониться. Дудки! Без них обойдемся…

— А помехи?

— И помехи придумаем. Над сопками будем перехватывать. Там такие местники, почище твоих помех…

Глаза Супруна горели азартом, будто ему доверили по меньшей мере испытать самый современный, самый новейший самолет. И все его тело играло, руки то дергали «молнию» куртки, то выбивали пальцами дробь на сиденье автобуса, с лица не исчезала улыбка, и он заговаривал то с одним, то с другим соседом. А когда приехали к самолету, он и вовсе потерял спокойствие, не ходил, а парил вокруг истребителя.

Я наблюдал за ним и думал о том, как человеку мало надо, чтобы быть счастливым: заниматься тем, что он любит.

Супрун осмотрел самолет, посидел в кабине, отрабатывая подзабытые за год действия на взлете, в полете и на посадке, поговорил о чем-то с техником. Когда я подошел, доложил четко, звенящим от радости и нетерпения голосом:

— Товарищ подполковник, лейтенант Супрун к полету готов. Самолет осмотрен, двигатели опробованы. Замечаний нет.

В высотном противоперегрузочном костюме, тонкий и широкоплечий, Супрун выглядел эффектно — ас, да и только, портрет которого украсил бы любую газету. Посмотрим, чего он стоит в воздухе, чему научил его год отлучения.

Мы заняли места в кабине — он в первой, я во второй, и, получив разрешение руководителя полетов, Супрун приступил к запуску двигателей.

Задание летчику — два полета по кругу для восстановления навыков взлета и посадки и один в зону для отработки фигур высшего пилотажа. Навыки, как и мускулы, требуют постоянной тренировки, и если летчик допустил перерыв в полетах, надо восстанавливать мастерство. Одним на это хватает двух-трех полетов, другим требуется намного больше. Особенно если перерыв связан с психологическим надломом. А Супрун немало попереживал и за происшедшее в небе, и за отстранение, потому я настроился на худшее: поначалу дать летчику возможность освоиться с кабиной и с приборами в момент наивысшей ответственности, а потом уж требовать с него отработку действий. Правда, для того, чтобы он чувствовал себя свободнее и увереннее, я сказал, что он должен все делать так, как будто меня в кабине нет, ни во что я вмешиваться не стану и любые ошибки ему придется исправлять самому. Для убедительности перед взлетом снял руки с рычагов управления, ноги — с педалей и стал смотреть в сторону; хотя летчик сидит впереди, ко мне затылком, он все видит и все чувствует.

Опасения мои относительно психологического надлома оказались несостоятельными: Супрун взлетел довольно сносно для летчика, год не сидевшего за штурвалом; иные и после отпуска пилотируют хуже. Может, Супруну помогла основательная тренировка на тренажере, а может, и природное дарование. Развороты, построение коробочки дело более простое, тут Супрун и вовсе чувствовал себя как рыба в воде, а вот на посадке несколько занервничал, нос истребителя заходил влево-вправо, вверх-вниз, но я и в этом случае не стал ему помогать.

— Сто сорок пятый, не разгоняйте скорость, — подсказал руководитель полетов. — Ветерок правый, идете правильно.

Истребитель плюхнулся с приличным перелетом. Я и тут удержался от замечаний. Супрун покрутил головой и, не дождавшись от меня ни слова, спросил:

— Разрешите на второй?

— Ну, если не расхотелось… — пошутил я.

— Что вы! — Супрун энергично толкнул вперед рычаги управления двигателями, и истребитель рванулся вперед.

Второй полет летчик выполнил намного лучше: и взлетел как по ниточке, и сел у самого «Т» без плюха и подскока. Нет, не зря он так тяжело переживал отлучение и так тосковал по небу, и не зря, видно, Синицын утверждал: «Чтобы стать летчиком, надо родиться романтиком, а чтобы стать асом, надо быть тружеником». Супрун и родился романтиком, и был великим тружеником.

Я искренне порадовался за него и разрешил полет в зону.

А порадовался рано…

Когда Супрун начал выполнять фигуры высшего пилотажа, его словно подменили, нет, не подменили, наоборот, он оставался тем же добросовестно-исполнительным и послушным пай-мальчиком, а не боевым летчиком-истребителем: аккуратно, даже с какой-то девичьей нежностью, кренил самолет и вводил его в вираж; петли, перевороты, бочки не крутил единым дыханием, а размазывал по небу, как первоклашка размазывает буквы на тетради, в первый раз сев за школьную парту.

— На каких вы летали самолетах? — спросил, когда он закончил каскад фигур.

— На каких самолетах? — удивился вопросу Супрун. — На «яках», на «мигах»… А что?

— Да так… Видно, показалось мне, что вы от транспортников или от бомберов пришли к нам. А ну-ка повторите, только по-истребительски.

Супрун разогнал машину, ввел ее в боевой разворот. Стрелка высотомера поползла по окружности, но снова вяло, перегрузки почти не чувствовалось. Не лучше получились переворот и петля. А время пребывания в зоне уже истекало.

— Отпустите-ка ручку и посмотрите, как это делается.

Я бросил истребитель вниз, затем вверх, положил его на лопатки и такую закрутил спираль (на этой фигуре он сорвался в штопор), что в глазах зарябило. Вывел в горизонтальный полет, крутанул бочку влево, вправо и завершил показ туго затянутой петлей Нестерова, до недавнего прошлого именуемой «мертвой».

На обратном пути из зоны я все-таки решил проверить, как усвоил мой урок летчик, и попросил повторить боевой разворот. Супрун, казалось, очень старался, но результат получился тот же.

На земле, когда Супрун подошел ко мне, чтобы получить замечания, я не стал огорчать его (навыки — дело наживное, ведь летал же он год назад по-истребительски), но мысль, высказанную в небе, повторил:

— Почерк у вас сильно изменился. Придется еще в зоне петли покрутить.

Супрун пожал плечами: воля, мол, ваша, делал я все по инструкции.

Я не стал вступать с ним в полемику, пусть сам проанализирует свои действия, сам поймет свои ошибки. Хотя его несогласие серьезно огорчило меня: давно ли он считал, что инструкцией всего не предусмотришь и летчик-истребитель должен быть инициативным, учиться выжимать из самолета все возможное и невозможное? А теперь… Как легко, оказывается, остудить человека. И сколько сил и времени потребуется, чтобы восстановить в нем бойцовские качества.