Чтение онлайн

– Не ко времени ты расхворался! – сказал боярин и хитро прищурился.

– Так тех татей, что добро купца Мартынова увели, выслеживал. Пришлось три недели ночевать на улице, испытывать мокроту и холод. Вот нога и заговорила.

– Понятно. Не молодой уже.

– Так-то, оно так, боярин, но послужить еще охота. Без строя жизнь тусклой видится.

– Вот мы сейчас и определим какая жизнь у тебя будет! Тусклая или яркая! Привез я с собой двух лекарей. Ты расскажи им все про свою болезнь и укажи на места больные.

Подобная неожиданность Пахома не напугала. Он на всю жизнь запомнил те ощущения и мог все это воспроизвести снова.

Лекари по-русски говорили плохо. Вопросов не задавали, осматривали ногу, простукивали, нажимали, слушали через трубочку сердце, потом попросили встать, пройтись, присесть. На первом же приседании Пахом повалился на пол. На том инспекция и закончилась. Сухомлинов все это время сидел на табурете у стены и наблюдал за происходящим. Когда лекари сложили инструменты в саквояжи и направились к выходу, боярин встал и уперся в них своим взглядом. Пахом увидел, как оба медика покачали головами.

Боярин подошел к кровати и положил на одеяло мешочек с деньгой.

– Крепись, стрелец! Видать ты и впрямь свое отбегал.

Пахом от рождения умел лицедействовать и тут без особого напряга пустил горькую слезу. Она выкатилась из левого глаза, пробежала по щеке и растворилась на вороте рубахи.

Экипаж скрылся из виду, Пахом сел на кровати и задумался. В руках он держал мешочек с медяками и одним серебряным рублем. Вошла Марфа, присела рядом.

– Может надо бы послужить еще? – спросил Коробков.

– Может и надо бы, коли не противостояние. Снова того дедка повстречала. Сказывал будто Нарышкинский отпрыск крепнет не по дням, а по часам, силу набирает. С его слов, ежели так пойдет, то не усидеть Софьюшке на троне, но буча будет кровавая.

Пахом положил голову на плечо жены и глубоко вздохнул.

Лето набирало силу. В Стрелецкой слободе готовились к сбору урожая, замачивали кадки и кадушки для засолки огурцов, скоблили и прокаливали на огне противни для сушки гороха, смородины, малины и вишни. На грядках наливался основной богатырский овощ – репа.

Марфа с детьми вполне обходилась без помощи Пахома и успешно справлялась с огородными делами. Муж скрипел зубами, но держался и свое место на кровати не покидал. Стрелец честно отрабатывал придуманный недуг. Он ненавидел свою кровать, но больше всего его раздражало то, что можно было разглядеть с ненавистного лежачего положения. Однажды он не выдержал и попросил принести ему грифель и картон. Появился чертеж костылей. Чертеж и снятую мерку Пахом передал старшему сыну вместе с указанием: идти в слободскую рощицу и вырубить две заготовки по конфигурации и размерам чертежа. Разрешил взять с собой в помощь Васятку, а также самый острый в хозяйстве топорик и самый длинный нож.

Пацаны управились быстро и уже дома под постоянным контролем отца обработали заготовки. Их сестра Настена стремилась чем-нибудь помочь, и Марфа быстренько привлекла ее к шитью двух накладок – подмышечные упоры на костылях, их требовалось сделать мягкими.

Через пару дней хозяин семейства вышел во двор, опираясь на костыли. Новость облетела слободу. Полностью изменилась жизнь Пахома. Он чувствовал себя счастливым и постоянно искал какое-нибудь занятие.

Как-то утром за трапезой собралась вся семья. По установленному правилу в разговор взрослых дети не встревали, за нарушение следовало наказание в виде удара по лбу ложкой. Родители вели разговор о покупке лаптей на летнее время. Марфа сетовала на нехватку денег, на то, что прихода средств ждать было не откуда. Пуговицы более не производили, купец Еремеев упрямился, товар не принимал, жалование за стрелецкую службу не полагалось. Посему взрослые приняли решение вместо трех пар купить две пары лаптей: Тихону одну и на двоих Васятке и Настене вторую. После трапезы Марфа и Тихон отправились за покупками на Охотный ряд. Рассчитывали получить у купца Еремеева сорок копеек задолженности и на эти деньги купить лапти.

– Не будет никаких копеек. Нету долга! Отдавай секрет обработки деревяшек, тогда дам денег, – брызгал слюной купец.

– Тебе не стыдно, Демьян? Сколько ты на наших пуговках заработал? А долг отдать не хочешь!

– Открой секрет и деньги будут!

– Надобно с мужем посоветоваться, сама на такое не могу решиться.

– Иди советуйся, да возвращайся скорее, а то ведь передумать могу.

– Сколько же заплатишь за секрет?

– К тем сорока копейкам еще столько же добавлю. Все одно, кроме меня твой секрет более никому не нужен.

Марфа плюнула под ноги и пошла прочь. Вдогонку Еремеев начал пророчить ей скорое возвращение, да еще ползком, да на коленях.

На выходе хватилась Марфа, что сына Тихона нету рядом с ней. Глянула туда-сюда и испугалась. Начала кричать его имя, голос звучал все сильнее и сильнее, потом села прямо на траву и заплакала. Вдруг чья-то рука легла прямо на ее плечо. Вздрогнула, подняла голову, а Тихон стоит рядом, держит в руках три пары лаптей и клубок вервии для онучей.

– Пойдемте, матушка, домой. Ныне тут делать уже нечего.

Марфа остолбенела:

– Ты где, паршивец, лапотки взял? Неужто украл обушку-то?

– Пошли-пошли, матушка, по дороге все расскажу подробно.

Выяснилось, что пока Марфа искала у купца правду, Тихон выведал по какой цене Еремеев продавал их пуговицы, умножил в голове цифры и за последнюю партию пуговиц взял у купца в лавке всю сумму.

– Как же ты во внутрь проник? Я стояла тут же и ничего не заметила.

– И сам-то понять не могу, все само собой получилось. Только сперва я на этого купца Еремеева сильно разозлился.

Тут Марфа вспомнила рассказ своей матери о том, что ее дед, стало быть прадед Тихона, был самым известным щипачем на весь Великий Новгород. Средь бела дня такие выкрутасы проделывал, что по всей округе легенды складывали. Сказывали будто дед мог самые сокровенные мысли у человека вызнать лишь только встретится с ним глазами.

– Свят, свят, свят, – прошептала Марфа и далее за всю дорогу более ни о чем Тихона не спрашивала.

Днями пришел к ним старый товарищ Севастьян поделиться новостью. Выходило так, что царевна Софья Алексеевна приняла решение облагодетельствовать двадцать тысяч преданных ей стрельцов, и в ходе этого решила почистить Стрелецкую слободу от лишних людишек. В их число вошли те, кто уже находился не в строю или подозревался в кознях против царевны. Марфа, как услышала новость, так ножки ее и подкосились. Опустилась на лавку и заплакала.

– Я против Софьи не выступал, даже в Кремль не ходил. За что всю мою семью на улицу? У меня же трое детей, – забасил Пахом.

– Куда деваться коли того, кто службу оставил, тоже велено выселять! Ты, Пахом, не обижайся, но я только донес указ, а там кто его знает, как обернется, – оправдывался Севастьян.

– Ты мне мозги не крути, я тебя насквозь вижу. Нынче так молвишь, а завтра скажешь – седмица сроку.

– Срока не знаю, но с тобой повременю, ты собирайся потихоньку и место новое для жилья ищи.