На пороге империи
Шрифт:
– Все, Севастьян, иди домой, мне с тобой более говорить не о чем. Всю жизнь мою и Марфы перемесил. Оставил одну лазейку – пойти по миру с сумой. Уходи из моего дома, не могу больше тебя видеть.
Севастьян встал, открыл дверь и на пороге бросил:
– Крепись!
Марфа прильнула к груди Пахома и тихо-тихо запричитала.
– Случился бы пожар и все в прах превратилось, мне было бы легче – Божья кара. Значит где-то нагрешили. А ты верой и правдой себя не жалея, служил царям, мерз, голодал, увечья получил. За что, скажи, Пахом, за что? Земля уродила, думала будет урожай, а теперь все бросать?
Погоревали, погоревали, а делать нечего. Тут заговорил Тихон:
– Все к лучшему, родители мои любимые, не горевать надобно, а искать новое место для проживания. А где это место я вам подскажу. Сон мне приснился. Рассказывать не стану, но повезу вас завтра туда, где нам указано жить далее.
– Мал ты еще указания давать родителям. Я в твои годы…
– Ты, Пахом, не гони, – вступилась Марфа, – делай, как сынок просит. Повозку тебе Севастьян даст без звука.
Глава третья
В древности некое место вдоль реки Яузы называли «гульбищным». Потом здесь начали появляться разрозненные дома, осваиваться пастбища, разбиваться огороды. Построили церковь в честь Преображения Господня. Образовалось село Преображенское. Мимо него проходил Стромынский проселок, шел он от Кремля до монастыря. Стромынский монастырь основал преподобный Сергий Радонежский в честь победы над ханом Мамаем.
Царь Алексей Михайлович после соколиной охоты любил заглядывать в это село. Так нравилась ему эта местность, что повелел возвести тут царские хоромы. Наряду с Коломенским село Преображенское было вторым любимым местом проживания царской семьи в летний период.
По смерти Алексея Михайловича резиденция начала приходить в запустение. Ссора Софьи Алексеевны со своей мачехой, Натальей Кирилловной Нарышкиной, с матерью второго царя, вдохнула в село Преображенское новую жизнь. Особенно нравилось в селе Петру Алексеевичу: простор, воля и занятия по душе. В Кремле ему оказалось тесно. Постоянное опекунство мамушек, да нянюшек, боярское окружение, ритуалы, почитания на каждом шагу. В Преображенском мальчик создал свое детское войско, начал строить игрушечные крепости и играть в войнушку с местной детворой.
Про потешное войско Петра Алексеевича знали в Кремле. Такое состояние нравилось Софье Алексеевне, дескать, пусть мальчик позабавится и, главное, не лезет со своей матерью с дела государственные. Регентша даже деньгами помогала на мундирчики и деревянные сабельки.
В селе Преображенском понравилось и семейству Коробковых. Река с чистейшей водой, глубокие озера, лес, простор и тишина. Сходу подвернулся недостроенный дом бывшего подьячего Земского приказа. Хозяин бегом убежал в Москву. Волею правительницы возвели его незаметного служку в должность дьяка. Такое на Руси при смене власти случалось часто. Кого в ссылку, а может и вовсе к праотцам, а кого наверх, в счастье великое. Так и на этого счастливчика свалились все земные блага. Жаловала ему Софья Алексеевна палаты рядом с Кремлем, экипаж, дворовых слуг и денежное довольствие. Да такое, что раннее и во сне не снилось. Новоиспеченный дьяк всеми силами старался стереть из своей жизни темное пятно – дом в Преображенском. Будто не было подобного и в помине.
Пахом сговорился с дьяком купить недострой за небольшие деньги, да еще и выплату отсрочить на полгода. Оставшихся денег хватило на переезд. Семья покинула Стрелецкую слободу и обосновалась на новом месте. Не за горами зима, нужно было одежонку подкупить, запасы еды на голодный период сделать, а денег в семье ни копеечки не осталось. Грустно стало Пахому. Только Марфа хитро улыбалась и приговаривала:
– Успеем, успеем все сделать до холодов. Думаю, и за дом рассчитаемся.
Пахом верил жене. В свое время также начиналось с пуговицами. А тут Марфа уединялась, что-то такое делала, а потом в свою книгу все записывала. Возилась с двумя мешочками: один с порохом; другой с желтым порошком. Его Марфа выпаривала из камушков, найденных в ручье. Однажды она попросила Тихона и Ваську настрогать ей лучинок. Потом, хитро улыбаясь, на виду у всей семьи хозяйка обмазывала один из кончиков лучинки приготовленным веществом. С десяток таких палочек разложила на подоконнике и велела подождать да вечера. Вечером принесла в избу гладкий камушек и молоток. На камушек положила обмазанный конец лучины и легонько ударила по нему молотком. Раздался звук, похожий на слабый выстрел. Женщина подняла лучину, и все увидели, как обмазанный конец, вспыхнув белым пламенем, зажег деревяшку огнем.
– Вот так быстро, без всякого трута или сбережения угольков, можно теперь добывать огонь. Наделаем таких лучинок побольше и вынесем их на продажу. По цене мои придумки почти ничего не стоят. Того мешочка пороха хватит на целую корзину зажигалок. Камушки для желтого порошка лежат никому не нужные в ручье. Клейкое вещество я сделала из заварной муки. Половины горсточки хватит на охапку лучинок.
– Завтра с утра всей семьей садимся за обмазывание, – распорядился Пахом, – как же тебе, Марфушка, в голову такая полезность пришла? Мы же и впрямь на этом разбогатеть можем.
Коробковы придумку Марфы назвали «скорый огонь». Пошли на ближайший рынок, что на Яузском причале по воскресеньям толпился. Люди подходили, упирали взгляд на корявые палочки и на наконечники из коричневого вещества. Потом ухмылялись, подмигивали продавцам и шли дальше. Марфа попыталась остановить двух парней, затараторила про удобство в добывании огня, но в ответ услышала бранные слова и пожеланья выходить на торговлю в трезвом состоянии. Пахом углядел у дородной тетки явный интерес к товару. Но та вдруг покачала головой и пошла дальше. Пахом не выдержал, забыв про свои костыли, бросился вслед за теткой и на ходу попытался зажечь лучину. Но ударный камень выскользнул из его рук и попал тетке по ноге. Та взвыла и начала звать на помощь. Лучина в это время вспыхнула и, горящая головка, отлетев, прожгла тетке рукав. Весь рынок взбудоражился против хулиганствующих новичков. В итоге Пахому с Марфой пришлось убегать от толпы. Женщина держала корзину с товаром, а Пахом отмахивался своими костылями от особо воинствующих.
Скорее всего дело хорошо не завершилось бы, но дорогу толпе преградил крепкий мужик в рваной сермяге и с рыжими вихрами. Он сунул в рот два пальца и громко свистнул, потом заорал:
– На увечного взбудоражились! Дьявол в вас вселился. Многие меня знают, кто сделает шаг вперед, завтра под землей окажется!
Толпа остановилась и начала расходиться. А спаситель подошел к несчастной парочке и велел более в это место не соваться.
– Прости, добрый человек, заплатить тебе нечем. Выжила Софья нас с насиженного места, а к колу прививаться, сам знаешь как тяжко, – оправдывался Пахом.
– Я тебя сразу узнал, ты стрелец. Нам приходилось встречаться. Ты меня тогда пожалел, а я тебя пожалел теперь. Может помнишь, атаман Слепень. Вижу ты не у дел оказался. Заходи ко мне, живу в Красном селе.
Дома Коробков старший достал штоф горькой, ополовинил его и, захмелев, затянул жалобную песню. Марфа беззвучно рыдала у него на плече. На другой день он поехал в Красное село. С собой прихватил сверток с лучинами. Атаман гостю обрадовался. Только по виду вора чувствовалось, что дела в ватаге идут плохо. Не стал его Пахом ни о чем спрашивать. Развернул принесенный сверток и продемонстрировал изобретение Марфы. Слепень и его дружки глядели на гостя непонимающими мутными глазами.
Первым очнулся Слепень:
– Ты что же теперь еще и головой заболел? Или чудеса пришел нам показывать? Так мы нынче на скоморохов нагляделись.
– Тех самых из Разбойного приказа, – добавил подручный атамана.
Неожиданно повела себя Нюрка. Взяла лучину, положила на приступок и ударила по нему камушком. Лучина загорелась. Взяла вторую, тоже подожгла. Подержала в руках и погасила. Потом улыбнулась во весь свой рот и закричала:
– Ну что, рожи воровские, хватит стрёмностью промышлять, теперь пойдем в купцы. Ты, дядька, сколько таких палочек принести сможешь?