Чтение онлайн

С одной стороны, было хорошо, что я потихоньку начал разбираться в полученных способностях. Но с другой было плохо то, что я всё ещё не понимал, как именно восстанавливается запас этого долбаного нутриума. Потому что, судя по всему, нутриум во всей этой истории с красной хреновиной был самым ценным элементом, за счёт которого и работала так называемая СВК.

«Молодец, соображалка работает», — похвалил я себя мысленно.

— Значит, вот он — единственный выживший в смертельной битве под Кливонской крепостью, — то ли с издёвкой, то ли с гордостью сообщил он. Я всё же склонялся к тому, что он просто издевается.

С другой же стороны встал вопрос — каким образом он узнал, кто я такой? Хотя, вопрос быстро отпадал, как только я смотрел на нас с Ли — две белых вороны в стае черных орлов. Только мы с Ли были единственными одетыми (выше пояса) в строю гладиаторов.

В этот самый момент к Катсу-Абэ подошёл важного вида человек — худощавый, но при этом достаточно молодой парень, лет тридцати-тридцати пяти на вид. На лице красовалась трёхдневная щетина. В соответствии со всеми нормами адекватности, он был облачён не в какую-то там тогу, а во вполне себе нормальный костюм из солдатской рубахи и чёрных свободных штанов, по-крестьянски заправленных в невысокие кожаные сапоги. Вообще, кажется я многое упустил за последние несколько лет, так как всегда думал, что жители развитых провинций, как правило, носят именно тогу. Но, судя по всему, что-то пошло не так, мода сменилась, а тогу стали носить лишь представители дипломатической сферы. И то не все.

Сунув руки в карманы, с некой долей расслабленности тридцатилетний мужчина осмотрел меня с ног до головы, после чего сделал пол оборота в сторону заместителя императора и сказал:

— Похоже на то.

— Почему до сих пор не переодели? — последовал возмущённый вопрос заместителя. — И того тоже, — указательный палец устремился в сторону Ли.

— Наверное поступили совсем недавно. Я, сэр, вообще не знал, что у нас новенькие.

Мужчина разговаривал так, будто совершенно не боялся заместителя. Как будто перед ним стоял не заместитель императора, а кто-то равный по социальному положению. Думаю, с его стороны было очень самоуверенно общаться с Катсу-Абэ таким тоном. Но присутствие столь важного чина рядом ничуть не мешало мужчине вести себя на столько расслабленно, на сколько это вообще возможно.

— Сэр, — нехотя протянул он. — Переоденем мы их, не волнуйтесь вы так.

Я уже было ожидал, что вот-вот последует хорошая затрещина, ну или хотя бы гневное ругательство в сторону раздолбая. Но вместо этого Катсу-Абэ лишь смерил его недовольным взглядом, после чего ещё раз посмотрел на нас и, словно не обращая никакого внимания на поведение мужчины, резко сменил тему:

— Вот они, настоящие революционеры. Подняли на уши всю империю. Повстанческие настроения как болезнь расползаются по округам. В Периане, Секоку и Норде вовсе восстали целые армии. Нам повезло, что наши солдаты были организованнее и отважнее этих трусливых крыс, решивших напасть на империю исподтишка. Мы разбили около пяти мятежных армий, нам пришлось сжечь все восставшие деревни.

Твою мать! Сжечь деревни?! Они сожгли все деревни?! Наша деревня сожжена?! Не может быть! Отец…

После того, как умерла мать, отец сделал всё возможное для того, чтобы у меня было будущее. Это ведь именно он научил меня стрельбе из лука. Именно он показал, как выживать в условиях дикой природы. Когда мне было десять, когда я ещё жил в одном из приютов полиса, у меня складывались не лучшие отношения со сверстниками. Мягко говоря, меня не принимали. Из-за того, что я постоянно попадал в передряги — то приючу уличного пса прямо в приюте, а на утро это заметит воспитатель и вся группа на месяц лишится возможности гулять, то вступлюсь за непутёвого паренька, на которого пытаются давить более авторитетные сверстники, вследствие чего завяжется драка, а там и до очередного наказания недалеко, — из-за всего этого меня не любили. И, стыдно это признавать, редкими ночами я и вовсе мог пустить слезу. Нет… Пустить слезу — это слабо сказано. Раз уж начал, то говори до конца. Я страдал. Да, именно так. Я страдал от недостатка любви. Каким бы смелым, самоуверенным и бесстрашным я не был, мне никогда не хватало внимания. Но я не хотел добиваться внимания, прилипши к одной из авторитетных групп — тех самых ребят, что постоянно всех унижали, за счёт чего и повышали свой авторитет. Не только в глазах других, но и в своих глазах тоже. Нет — я никогда не был таким.

Как только у меня появились родители, я и поверить не мог, что кто-то может любить меня по-настоящему. Первый год я и вовсе не верил забравшим меня людям. Думал, что они чего-то от меня хотят. Но спустя время вдруг понял, что обычные деревенщины не могут ничего хотеть. Они хотели одного — подарить кому-нибудь свою любовь.

Как оказалось позже, мне повезло только потому, что моя приёмная мать не могла иметь детей. Спустя несколько лет она погибла из-за этого же недуга. Вообще, это огромная редкость, чтобы кого-то забрали из приюта. В полисах, как правило, свои взгляды на семейные ценности: люди там против семейной жизни. А если и не против, то они сами могут позволить себе рождение ребёнка. Но в деревнях всё иначе — в деревнях принято размножаться, используя все возможные ресурсы. Пока женщина может рожать, она рожает. Поэтому деревенские семьи всегда имеют в своём числе не меньше десяти, а то и вовсе двадцати отпрысков.

Поэтому, когда у приютских детей наступаем момент выпускного, до него доходит практически вся группа — не усыновляют практически никого. Один раз в год — таков шанс на то, что кого-то заберут в семью. И это на весь приют.

Я не верил своим ушам. Деревни сожжены? Все мертвы? Единственный человек в мире, которой заботился обо мне, после смерти матери, мёртв? Этого не может быть…

— Как думаете, господи ланиста, что будет, если мы устроим показательный бой с этими двумя?

— Показательный бой? — снова лениво переспросил мужчина.

— От дипломатишки вряд ли будет какой-то толк. Его можно пустить на мясо сразу. Полагаю, что будет даже действеннее, если мы просто повесим его по потеху публике. Где-нибудь на центральной площади Токио. А вот с единственным выжившим из всех революционных армий солдатом можно утроить хорошее шоу.

Казалось, ещё чуть-чуть и господин ланиста уснёт. На столько ему было плевать на слова императора. На столько ему было не до всех этих политических разборок. Удивительно, как он вообще умудрился стать владельцем гладиаторской школы. С таким рвением можно просиживать зад в какой-нибудь темнице, на должности наблюдателя. Но уж точно нельзя просто взять и стать обладателем гладиаторской школы, если ты ведёшь себя так…

— Пап, — неожиданно вырвалось у молодого мужчины, — делай с ними вообще что хочешь. Мне плевать.

Последовал нехилый подзатыльник. Ну наконец-то… хоть какая-то мера воздействия на наглеца. Зато теперь хотя бы понятно, откуда такая наглость. Понятно почему он ведёт себя так нагло перед самим заместителем императора.

— Сколько раз можно говорить! Не называй меня так!

Согласен, господин Катсу, я бы тоже не хотел иметь такого сына-придурка. И уж тем более я бы не хотел, чтобы кто-то знал о существовании такого сына. Сделал бы всё точно так же, как и вы — отправил бы его в какой-нибудь захолустный полис, поставил бы его там на какую-нибудь неплохую должность и забыл бы о нём, как о страшном сне. Хорошую старость обеспечил, возможности для роста дал, а дальше пусть барахтается сам. Только вот конечно не стоило давать ему столь ответственную должность. Да и вообще… о чём это я? Если бы у меня был такой сын? У меня бы ни за что не было бы такого сына. Своего сына я бы воспитал как подобает.

— Ну так что ты думаешь? — переспросил отец.

Сын в это время активно натирал место ушиба ладонью.

— Давай устроим бой, — согласился он уже без какой-либо доли самоуверенности.

— Третий.

— Что третий?

— Он должен победить два боя. Чтобы люди подумали, что у них есть шанс. Чтобы они прониклись. Получили надежду. Единственный выживший солдат революционной армии один за одним побеждает в кругу арены. А затем нужно резко оборвать его жизнь. Чтобы жалкий плебс понял — сказке конец. Не будет никакой свободы. Только Тайканцы могут править этими землями! Только Тайканцы могут считать себя свободными!

Внутри закипала злость. Для того, чтобы разозлиться, было достаточно уже того, что они сожгли деревни. Но теперь, глядя на самоуверенную морду Катсу-Абэ, я не мог сдерживаться от слова совсем. Я хотел его голову — здесь и сейчас. Отделить её от шеи и подвесить на столб. Чтобы все в империи знали — с перианцами шутки плохи.

Перед глазами появилась очередная надпись: