Чтение онлайн

Виновным в кровопролитии был признан Горн. Петр, в общем-то, стремившийся демонстрировать рыцарское отношение к побежденным, на этот раз не удержался и отвесил коменданту увесистую пощечину. Но едва ли царь был прав в своем негодовании. Горн стремился лишь до конца исполнить свой воинский долг, отлично понимая, что после падения крепости русское половодье затопит шведские владения до самой Риги.

При европейских дворах — не в пример первой Нарве — успех русских остался почти не замеченным. Не потому, что о нем не ведали, — царские послы поспешили сообщить о новой победе русского оружия. Просто в Европе не верили, что эти завоевания всерьез и надолго. Рано или поздно, но «северный герой» обрушится со всей шведской мощью на царя. В исходе столкновения никто не сомневался, оттого и поздравляли царских министров очень сдержанно, памятуя о мстительности Карла XII. Что же касается самого шведского короля, то до сих пор на людях он пренебрежительно отзывался об успехах царя в Прибалтике. Даже отчаянные призывы из Стокгольма обезопасить прибалтийские владения Швеции не могли сокрушить его непробиваемый оптимизм: придет время — и за все будет отплачено русскими с процентами. «Пусть строят, все равно все это будет наше», — небрежно ронял король в ответ на известия о строительстве царем новых крепостей и укреплении старых. Но потеря Нарвы — места его славы — Карла задела. Получив известие о ее падении, он помрачнел и надолго замолчал. Можно лишь догадываться, какие мысли в этот момент одолевали монарха. Быть может, он впервые всерьез задумался о том, что ошибся с выбором главного противника? Отвоеванный у Августа Торн, крепость, куда более сильная, чем Нарва, обошлась ему в 40 убитых. Цифра, конечно, приятная во всех отношениях, но разве так должен сражаться главный враг?

Для Петра вторая Нарва — черта под отрезком жизни длинною в четыре года. В начале этого пути — крушение надежд, стыд и отчаяние. Потом — лихорадочные дни, вмещающие в себя невероятное количество дел; кибитка, служившая одновременно и спальней, и кабинетом; написанные на ходу письма и указы, в неразборчивом почерке которых — все рытвины и ухабы бесконечных российских дорог; мелькание городов, городков и деревень, где любой приличный дом, даже дворец — для него не более чем постоялый двор, временное пристанище. Петр с его государственным умом и умением видеть много дальше своего окружения, несомненно, осознавал значимость произошедшего и радовался. Но, по обыкновению, радость эту выражал иносказательно — шутил и каламбурил. В коротеньком послании Кикину он обыгрывает слова «Нарва» и «нарыв»: «Иного не могу писать, только что Нарву, которая 4 года нарывала, ныне, слава Богу, прорвало». Между тем, если вдуматься, в этой фразе больше боли, чем радости, ведь в самом деле болело, не переставая, четыре года!

В Нарве — пускай видят его возросшую силу — Петр не отказал себе в удовольствии принять польских и турецких послов. С первыми был заключен союзный договор. Со вторыми дело обстояло сложнее. Турция настойчиво требовала уничтожить в Азовском море русский флот. Несмотря на донесения русского посла в Константинополе П. Толстого о неготовности Порты к большой войне, приходилось считаться с тем, что отказ выполнить это требование обернется ухудшением отношений. Тем не менее Петр и его дипломаты пошли на это. Турецкому послу пришлось довольствоваться лишь словесными заверениями в дружбе.

Отказавшись от похода в Россию, Карл XII шаг за шагом втягивался в польские дела. И хотя его войска уже маршировали по дорогам Великого княжества Литовского, спеша оказать помощь противникам польского короля, формально Оливский мир между сторонами долго сохранялся. В августе 1701 года Карл распространил по Речи Посполитой обращение с исчислением бед, навлеченных на Польшу королем Августом, и с призывом лишить его престола. Обращение, хотя и породило немалую смуту в головах поляков, к детронизации не привело, что еще более раздосадовало короля-героя. Он, что называется, закусил удила и уже ни под каким видом не собирался отказываться от своей «благородной» цели — наказания недостойного монарха.

В мае 1702 года Карл XII занял Варшаву. Август в это время находился в окрестностях старой столицы Польши — Кракове. Шведский король решил воспользоваться ситуацией и разгромить своего недруга вместе с примкнувшим к саксонцам гетманом Любомирским. Сражение произошло под Клишовом, где объединенные польско-саксонские войска — 22–24 тысячи человек при 53 орудиях — поджидали 12-тысячную шведскую армию. Сражение открыли хоругви Любомирского шумной кавалерийской атакой, завершившейся короткой стычкой с пикинерами и картинным отходом поляков с поля боя. Истинные причины поспешного отступления крылись не в недостатке мужества кавалеристов, а в установке Любомирского не портить отношения ни с Августом II, ни с Карлом XII. Атакуя, поляки формально поддержали своего короля и выступили против вторгнувшихся на территорию страны шведов. Отказываясь сражаться, они сохранили возможность для переговоров со шведским монархом. Но они плохо знали Карла, которого никогда не смущало количество врагов. Что с того, станет ли воевать с ним Речь Посполитая или не станет? Не случайно ломавший голову над необъяснимыми поступками Карла французский посол де Жискар пришел еще в 1701 году к неожиданному заключению: «Я серьезно думаю, что король Швеции боится остаться без врагов, если он заключит мир с Августом. От его предрассудков может вылечить только беда». Забегая вперед, скажем, что и беда масштаба полтавской катастрофы Карлу мало помогла. «Больной» был неизлечим. Что уж здесь говорить про 1702 год, когда болезнь только «прогрессировала», принося не беды, а победы. Враждебная демонстрация поляков дала повод Карлу XII открыть военные действия против Речи Посполитой. Последнее имело два следствия. Во-первых, шведский король отныне мог активнее вмешиваться в польские дела и озаботиться поиском своего кандидата, призванного сменить на престоле Августа. Во-вторых, можно было перестать беспокоиться о снабжении собственного войска и перейти к широким реквизициям, по принципу «война кормит войну». Для Речи Посполитой наступали тяжелые времена, превратившие страну в огромный постоялый двор, посетители которого — иноземные армии — упорно отказывались платить по счету.

…Отступление поляков поставило саксонцев в трудное положение. Август принужден был двинуть пехоту на центр шведских позиций. Одновременно саксонская кавалерия двинулась в обход правого фланга неприятеля. Командовавший здесь Реншильд быстро загнул фронт эскадронов, которые встретили саксонцев «караколем» — переменной стрельбой, а затем кинулась на противника с обнаженными палашами и шпагами. Саксонцы не уступали. Лишь постепенно выявилось превосходство шведов, достигнутое благодаря тесному взаимодействию кавалерии и пехоты. Все закончилось переходом шведов в общее наступление. Шведская кавалерия, выстроившись плугом, обрушилась всей своей массой на противника. Этого саксонцы уже не выдержали. Шеренги их были опрокинуты. Часть кавалерии бежала с поля боя, часть оказалась загнана в болото и там изрублена. Карл одержал блестящую победу, принесшую ему, однако, сомнительные политические дивиденды. Католическая Польша не отступила от своего короля, которому удивительно быстро удалось оправиться от поражения и собрать новую армию.

Началось скучное преследование саксонцев и поляков по дорогам Речи Посполитой. Это преследование иногда заканчивалось схватками, иногда — захватом городов, таких, как Данциг, Краков, Львов, Познань. Но до конечной цели, которую поставил перед собой Карл, по-прежнему было далеко. Своевольная польская шляхта не спешила принять его условия и определиться с судьбой Августа II. Не потому, что питала особую привязанность к своему королю, а из-за ущемленной национальной гордости. Полякам трудно было примириться с тем, что их исконное право выбирать монарха пытается присвоить пришлый государь-протестант. К тому же из-за реквизиций, поборов и грабежей отношение к незваным гостям становилось все более враждебным. Вскоре поляки от угроз перешли к настоящей партизанской войне. У шведов стали безвестно исчезать отставшие от частей солдаты, а то и целые отряды, отправленные для фуражирования.

Ответ последовал незамедлительно. Шведы не церемонились. Действовал принцип коллективной ответственности. Иначе говоря, чинить расправу стали с каждым, кто попадался под горячую руку. Карл XII наставлял Реншильда: «Жителей деревень, которых вы схватите, при малейшем подозрении в неблаговидных против нас поступках следует повесить, чтобы они боялись и знали, что если нас разозлить, то не будет пощады даже для детей в колыбели». Королевское слово не расходилось с делом. «Недавно я приказал сжечь целый город, а его жителей — повесить», — говорит Карл генералу, не удосужившись даже сообщить название несчастного городка (то был город Нешаву), стертого по его приказу с лица земли. Подобные действия «освободителей» от «канальи-саксонца» очень скоро напомнили полякам о самых мрачных временах знаменитого «потопа» — шведского вторжения в Речь Посполитую в 50-е годы XVII столетия.

Всепольский сейм призвал шляхтичей к оружию. Но Карл все же не напрасно пестовал недругов Августа — в ответ на скорую руку была сколочена прошведская конфедерация во главе с познаньским воеводой Станиславом Лещинским. Последнего, пусть и не сразу, Карл стал прочить в польские короли. В конце концов это ему удалось. Однако штык, пускай даже такой острый, как шведский, не мог заменить добрую волю подданных. Первое явление Лещинского на троне оказалось кратковременным. После Полтавы никто из поляков не стал защищать своего марионеточного монарха, и корона Пястов вернулась на голову, или, точнее, пышный парик Августа Сильного (кстати сказать, эту самую корону Август в 1706 году предусмотрительно увез с собой, из-чего Карлу пришлось делать для своего «обворованного» ставленника дубликат).

Впрочем, в 1703 году до всех этих событий было еще далеко. Пока же Август прилагал отчаянные усилия сохранить свой престол, а Карл XII — его отобрать. Последнему это дорого стоило. «Польская трясина» все сильнее засасывала шведского монарха. Такой поворот более всего устраивал Петра I. И дело не столько в завоеваниях, которые он мог сделать в Ингрии и Лифляндии, сколько в возможности получить драгоценное время для военного строительства.

Успехи царя в Прибалтике заставили обеспокоиться членов шведского Государственного совета. Здесь опасались, что оставленный без присмотра царь московитов со своей армией окрепнет настолько, что потом с ним будет трудно справиться. Первый министр, граф Пипер, хорошо осведомленный о царивших в Стокгольме настроениях, умолял короля двинуться на Север: «Для Швеции это гораздо важнее, чем решать вопрос, кому сидеть на польском престоле». Но Карл оставался при своем мнении. Сначала низложение Августа, затем уже вторжение в Россию.

Усилия по сколачиванию антиавгустовской конфедерации постепенно стали давать свои плоды. Видя, с каким упорством Карл XII гоняется за Августом, в Польше пришли к мнению, что единственный способ избавиться от шведов — это избавиться от… саксонского курфюрста. К тому были убедительные доводы: громкие победы шведов, разорение имений сторонников Августа, посулы Лещинского. В Варшаве был собран элективный сейм. Во время его работы в среду шляхтичей-депутатов затесались темные личности в жупанах и венгерских кафтанах. Они почти не говорили по-польски, но зато принимали воинственные позы и кричали «виват!» при имени Станислава Лещинского. Как оказалось, то были шведы, на время облачившиеся в польские одежды. Задача у них была простая — всеми способами внушить депутатам большую «лояльность» к ставленнику Карла XII. Среди прочих и этот немудреный аргумент оказался веским. Мало кто, стоя рядом с такими убедительно ярыми почитателями познаньского воеводы, мог открыто усомниться в достоинствах кандидата на трон. В ноябре 1705 года новоизбранный 27-летний король Станислав Лещинский подписал с Карлом мирный договор, согласно которому, Польша превращалась в союзника Швеции. Для Стокгольма это был несомненный выигрыш. Для Речи Посполитой рокировка королей таковой не была. Теперь ей предстояло под шведскими знаменами воевать с Саксонией и Россией. Впрочем, далеко не все в Речи Посполитой признали законным избрание Станислава Лещинского. Партия Августа II продолжала поддерживать прежнего короля и сотрудничать с царем.