Чтение онлайн

Одним из первых, кто обратил внимание на это противостояние, был С. М. Соловьев. «…На стороне преобразователя были лучшие, сильнейшие люди, — писал он, — отсюда то сильное, всеобъемлющее движение, которое увлекало одних и не давало укорениться враждебным замыслам других; машина была на всем ходу; можно было кричать, жаловаться, браниться, но остановить машину было нельзя».

Сколь ни велик авторитет выдающегося историка, одно признание за Петром исторической правды и мощи государственного аппарата («машина… на всем ходу») вовсе не значит, что преобразовательному движению нельзя было воспрепятствовать. Не говоря уже о сомнительной ссылке С. М. Соловьева на присутствие в команде Петра «лучших людей». Уместнее причислить последних все же к людям энергичным, нахрапистым, а иногда и абсолютно бессовестным, о чем не раз писали критически относящиеся к окружению царя современники и позднейшие историки. Все эти качества, несомненно, давали им преимущества перед рефлектирующими противниками преобразований, большей частью ищущих идеал в безвозвратно уходящей старине. Однако едва ли эти обстоятельства объясняют долготерпение сословий. Скорее, более важными были привычка к покорности, восприятие самодержавной власти как власти, всегда и во всем правой и праведной, власти, которой нельзя противиться. Бесспорно, в отечественной истории государственная машина «на всем ходу» — сила огромная, равно созидательная и разрушительная, будь то «каток» Реформатора или Опричника. Но в каждом случае еще важны умонастроение сословий и их способность корректировать это движение. Последним сословия владели плохо или совсем не овладели по причине аморфности и ограниченности легальных механизмов воздействия на власть. Оппозиции, чтобы как-то успешно противостоять замыслам царя, необходима была легитимность. Не случайно антиреформаторские настроения так или иначе замыкались на царевиче Алексее. Только имя наследника давало противникам Петра санкцию на законность. Но это же обстоятельство оборачивалось слабостью оппозиции: Алексей был не той личностью, которого можно было противопоставить отцу. Оставалось одно — ждать, покуда все не переменится, то есть не вернется к исходному естественным путем: Петр сойдет в могилу, Алексей взойдет на престол и все отменит…

Разнообразные формы протеста, с которыми сталкивался Петр, не кажутся случайными. Как и то, что они не имели перспективы слиться в единое целое. Слишком различными, а иногда и прямо противоположными были цели, которые преследовали противники Петра. У каждого из сословий были свои специфические способы и формы протеста, зависимые от статуса, реального положения и менталитета. Труднее всего приходилось низам. Петровское время, несмотря на декларативные заявления о торжестве закона, еще более сузило пространство легального отстаивания тягловым населением своих интересов. Ссылки на старину и традицию меркли перед высшими соображениями «государственной пользы» и «общего блага». Но если легальные способы отстаивания прав и интересов оказывались малоэффективными, то поневоле приходилось прибегать к иным средствам. Едва ли не самой распространенной формой протеста стали побеги.

Еще один способ народного ответа на политику и произвол властей — бунт. Война и реформы вызвали к жизни немало антиправительственных выступлений. Самым крупным и опасным стало движение донских казаков в 1708 году. Казаки были вооружены, организованы, имели немалый боевой опыт. Особенно было опасно их появление в районах развитого помещичьего земледелия и на засечных чертах, жители которых еще не разучились держать оружие. Так случилось при Алексее Михайловиче, когда отряды Степана Разина прорвались в Среднее Поволжье и в города Белгородской и Симбирской черт. Властям пришлось приложить огромные усилия, чтобы унять пламя бунта.

Между тем правительство во многом само было повинно в том, что Дон оказался точкой наивысшего напряжения. Казаки ревниво оберегали свои права и вольности. Одно из этих неписаных прав — с Дона не выдавали беглых. «Мы никого к себе не призываем, но никого не выдаем», — в такой категоричной форме отвечали казаки на все требования выдворить с Дона пришлых людей. Возрастающие давление со стороны Москвы вызывало протесты не только новоприбылых людей. Недовольство проникло в среду старых казаков, старшины, которым не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, чем все может закончиться. Отсюда — фрондирование старшины, заигрывание и науськивание голытьбы против властей, двойная игра. Тот же войсковой атаман Лукьян Максимов «санкционировал» в 1708 году расправу над разыскным отрядом Юрия Долгорукова, призвав казаков «…его, князя, убить, где изъедут». Исподволь раздувая огонь бунта, Лукьян Максимов и не подозревал, что, вступив в схватку с Кондратием Булавиным, сам сгорит в этом пламени. Позднее главный усмиритель восстания князь Василий Долгорукий объяснял двойственное поведение атамана тем, что тот пытался скрыть свои проступки — укрывательство беглых.

При Петре на Дон люди бежали сотнями. Эта ситуация сильно беспокоила власти. В их намерение вовсе не входили задача пополнения вольницы людьми и обеспечение домовитых казаков дешевой рабочей силой. Летом 1707 года на Дон была направлена воинская команда. Ее начальником был назначен подполковник, князь Юрий Владимирович Долгорукий, человек энергичный и скорый на расправу. Князь должен был найти, переписать и выслать всех беглых «в те же городы и места, откуда кто пришел».

Появление Долгорукова с солдатами было встречено сначала с настороженностью, затем — с глухой ненавистью. Максимову удалось не допустить розыска в Черкасске и на Нижнем Дону. Долгорукий был выпровожден в верховые городки. Демонстрируя свою «лояльность», войсковой атаман снарядил в помощь князю представителей старшины. Услуга весомая — изымать по куреням беглых без помощи казаков государевым людям было трудно. Однако одновременно Лукьян Максимов направил в хоперские и верхнедонские городки тайные грамотки с призывом расправиться с сыщиками или, на худой конец, «уходить и хорониться [от них] по лукам».

В двойной игре Максимов показал себя искусным мастером. Князь Долгорукий напрасно доверился ему. Организуя сыск, он повел себя так, будто явился не на Дон с его вольными традициями, а в крепостную российскую глубинку, внимающую насилию с безропотной покорностью. Наезжая на городки, солдаты хватали и вязали новоприбылых людей, «природных» же казаков в отместку за укрывательство беглых вразумляли кнутами. Дон застонал. По всей реке, от верховья до низа, по городкам «запольных» рек заговорили о нарушении коренных прав Войска. Тут же поползли слухи, что творят расправу царевы слуги по воле бояр, прибыльщиков и немцев, а не истинного государя Петра Алексеевича, давно уже изведенного на чужбине. В узком пространстве протестного сознания актуальными были вовсе не проблемы правды или неправды подобных толков; важно, что коллективное сознание получало благодаря им санкцию на антиправительственное выступление. Бунт превращался в правое дело. Защищали не только исконные права Дона, избивали и избавлялись от «государевых изменников».

Само это избавление случилось в ночь на 9 октября 1707 года. Князь остановился с отрядом в пятьдесят человек в Шульгинском городке. Вечером к городку подошел со своими людьми Кондратий Булавин. Казаки, собравшиеся вокруг атамана, были люди тертые, много испытавшие, которых в приказном делопроизводстве обыкновенно называли «ведомые воры».

Многие имели фамилии-прозвища, каждое из которых — характер: Федор Беспалый, Никита Голый, Семен Драный, Иван Лоскут. Последний ходил еще со Стенькой Разиным «лет семь», то есть с самого начала его атаманства, еще до знаменитого похода на Каспий «за зипунами». Такое сообщество могло остудить клокочущую ненависть к карателям только пролитием большой крови. Она и пролилась. Заговорщики смяли караул, перебили поставленных по куреням людей Долгорукова. Сам князь погиб в станичной избе, похоже, не успев ничего толком сообразить. Нападавшие, подступив к окнам и двери, расстреляли всех находившихся внутри куреня.

После расправы над Долгоруким Булавин снискал горячие симпатии вольницы. В городках по Донцу его встречали хлебом-солью. Отряд быстро разросся до тысячи человек. Но своими решительными действиями Булавин поставил старшину перед необходимостью сделать выбор — или отмежеваться от взявших большую силу «воров», или открыто примкнуть к ним. Последнее для Максимова и его единомышленников означало еще попасть в зависимость к Булавину, популярность которого росла с каждым днем. К тому же старшина боялась разрыва с Петром. Предел ее мечтаний — прекращение сыска. Это было достигнуто. Дальше надо было любым способом помириться с царем, даже если этот способ — голова Булавина.

18 октября 1707 года у Закотного городка на речке Айдаре Максимов с верными ему казаками настиг и рассеял отряд Булавина. Известие о разгроме бунтовщиков успокоило царя. «Итак, сие дело милостию Божиею все окончилось», — обрадовал царь Меншикова в ноябре 1707 года.

Радость, однако, оказалась преждевременной. Сбили пламя — углей не затоптали. От наказания ускользнул главный зачинщик бунта — Кондратий Булавин. Он отправился в Запорожье в надежде найти здесь новых сторонников. Буйное низовое войско, не любившее Москву с ее самодержавными традициями и постоянными попытками стеснить их права и вольности, не прочь было тряхнуть царством. Призыв бить бояр, прибыльщиков и приказных особенно пришелся по душе молодым сечевикам. Запорожские гультяи даже лишили власти кошевого атамана Петра Сорочинского, вознамерившегося отказать Булавину. По территории войска пошли гулять булавинские «прелестные письма»: «Атаманы молодцы, дорожные охотники, вольные всяких чинов люди, воры и разбойники! Кто похочет с… атаманом Кондратием Афанасьевичем Булавиным… погулять по чисто полю, красно походить, сладко попить да поесть… то приезжайте на черны вершины самарские»{7}.

Булавинское красноречие сильно кипятило кровь запорожцев. Но даже сочувствовавший Кондратию Афанасьевичу новый кошевой атаман, Константин Гордиенко предпочел выждать. Булавин покидал Сечь с обещанием атамана примкнуть к выступлению, только если Кондратию удастся привлечь к борьбе калмыков и татар Белгородской и Ногайской орд. Отказано было Булавину и в намерении призвать в поход на Русь крымских татар. Гордиенко посчитал этот шаг не ко времени и просто не пустил в Крым мятежного атамана.

Все это время Петр требовал от Мазепы и запорожцев поимки «вора Кондрашки Булавина». Настойчивость царя легко объяснима: соединение донских и запорожских казаков грозило большими бедами. Запорожцы, в свою очередь, напоминая властям об очередном годовом жалованье, от выдачи Булавина уклонялись — мол, не кого было вязать. В Москве знали, что это неправда: Булавин спокойно передвигался по Сечи, вербуя с разрешения Гордиенко «охотников». Затем он переправился через Днепр и двинулся к Новобогородскому городку. Его войско быстро росло. Но еще быстрее росли притязания атамана, замешанные на желании прихвастнуть и заодно вселить неуверенность недругам. Согласно грамоткам атамана, с ним шли уже семь тысяч донских казаков, шесть тысяч запорожцев, пять тысяч татар. Трудно сказать, что больше напугало властей — завораживающая магия больших цифр или действительные данные, получаемые от лазутчиков. Но воеводы испугались. Лейтмотив их обращений в центр — скорее шлите подмогу. Киевский воевода Д. М. Голицын стал слезно вымаливать у царя хотя бы один полк, потому что «мне без людей одною особую что можно было учинить?». Царь внял голосам воевод и послал против повстанцев… два полка. Нет смысла спорить о том, мало это или много. Важно другое: отныне воевать с Карлом XII приходилось с уроном в два полка.