На развалинах третьего рейха, или маятник войны
Шрифт:
В 1924 году в Берлине была выпущена книга «Россия и евреи». Выпустили ее сами евреи. Девизом ее было: «За Россию и против ее губителей!», «За еврейский народ и против осквернителей его имени!». В этой книге на основании фактов давались примеры звериной сущности сионистской мафии в России, особенно в ЧК, где руководящий состав были все евреи.
Известные немецкие раввины обратились к своим соплеменникам в период Веймарской республики в Германии. Они призывали их к осторожности, к пониманию немецкой униженности и разоренности, что могло привести к росту экстремизма. К сожалению, немецкие евреи в большинстве своем не вняли этим предостережениям, что часто приводило к печальным последствиям еще до прихода Гитлера к власти.
В нашей стране негативный вклад евреев в русскую историю известен: ЧК, расказачивание, раскулачивание, ГУЛАГ, еврейское мессианство, Коминтерн, масонство… Надо прямо сказать, все это в период Великой Отечественной войны привело к тому, что около одного миллиона советских граждан служило или оказывало помощь немцам; тысячи солдат не оказывали достойного сопротивления немецким войскам и сдавались в плен. Так было в начальный период войны, хотя абсолютное большинство сражались и погибали за Родину, и среди этих героев были и раскулаченные, и бывшие гулаговцы, и много тех, кого представители Советской власти безвинно оскорбляли, лишали гражданских прав и преимуществ. Из песни, как говорится, слов не выбросишь.
Нельзя не сказать и о вредной роли, которую сыграли установки тогдашнего руководства Главного политического управления Красной Армии (начальник Лев Мехлис), согласно которым все воины, попавшие в плен или без вести пропавшие, огульно объявлялись изменниками Родины со всеми вытекающими из этого факта тяжелыми последствиями. Такой подход облегчал немецкой разведке запугивание и втягивание наших людей в ее агентурную сеть.
Положение усугублялось еще и тем, что этим бесчеловечным установкам печально известный приказ № 270 Верховного Главнокомандования придавал силу закона. «Если часть красноармейцев вместо организации отпора врагу, говорилось в нем, — предпочтет сдаться в плен — уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи». Командиров и политработников, «сдавшихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров». Но даже такое отношение к пленным не поколебало их любви к Родине. Пленные этому просто не верили, когда им читали или показывали документы немецкие пропагандисты.
В реальной фронтовой действительности все было не так или не совсем так. Здесь преобладал здравый смысл. Приведу несколько примеров из моего фронтового опыта.
7 мая 1944 года во время штурма Сапун-горы под Севастополем я летел воздушным стрелком в самолете командира Коновалова, ведущего группы наших Ил-2. Два истребителя Ме-109 нас атаковали. Ведущий немецкого истребителя успел дать по нам очередь; я и летчик были легко ранены, но мне все же удалось сбить вражеский истребитель. За него я получил орден Славы второй степени. В другой группе наших Илов на одном из штурмовиков летел стрелком мой земляк Петр Иванович Гурьев. К несчастью, в том бою его самолет был сбит.
Когда их с Самаринским сбили, рассказывал после Петр, его выбросило из кабины и он успел дернуть кольцо парашюта, но к своим было уже не перетянуть… Впереди был плен.
Немцы потащили Гурьева по ходам сообщения в глубь своей обороны. Грохот разрывов снарядов, авиабомб, везде много убитых и раненых, а в воздухе куда ни кинь взгляд — наши самолеты. Немцы буквально шарахались от Петра, узнав, что он — летчик-штурмовик. Его даже не обыскали: при нем остались солдатская книжка и медаль «За отвагу». Куда девалась немецкая аккуратность?
Наконец его притащили на командный пункт 5-го армейского корпуса, где он предстал перед группой немецких офицеров, а потом и генералов. Генерал, видимо старший из всех, через переводчика задал вопрос:
— Какую задачу имеют ваши войска здесь, под Севастополем? — Спросил, видимо, по обязанности, по инерции, так как задача была уже ясна всем.
Гурьев ответил:
— Задача одна: как можно быстрее очистить нашу землю от захватчиков!
Затем задавали вопросы о том, что он знает об открытии второго фронта нашими союзниками в Европе. Гурьев ответил, что не знает, когда будет открыт второй фронт, но Германия проиграла войну еще 22 июня 1941 года, когда напала на Россию. Гурьев всегда говорил правду любому в глаза, всегда и везде.
Ночью его перевезли в штаб 17-й армии, на мыс Херсонес. Здесь тоже задавали подобные вопросы, и он, уверенный, что его все равно расстреляют, дерзко ответил:
— Вы задаете мне такие вопросы, на которые может ответить только наш командующий. А поскольку вам из Крыма не уйти, то вы имеете такую возможность…
Его не расстреляли, а перевезли на Херсонесский аэродром, где, кроме раненых немецких летчиков, обслуживающего персонала и высших офицеров, которые стремились скорее выбраться в Румынию, находилось несколько пленных советских летчиков, спасшихся на парашютах. Немцы собирались вывезти их на самолетах в Германию. Несмотря на агонию армии, приказы еще не были отменены и их пытались выполнять. Но выполнять становилось все труднее. Наша авиация наносила бомбовые и штурмовые удары по аэродрому. Тем истребителям противника, которым удавалось взлететь, приходилось вступать в бой с нашими истребителями. Наши их сбивали на виду у всех, и это деморализующе действовало на немцев.
Особенно сильное впечатление произвело уничтожение Илами нашего полка шести немецких транспортных самолетов Ю-52. С трудом приземлившись, они даже не успели зарулить в капониры. Убитых и раненых немцев добавилось.
Голос Гурьева дрогнул:
— И надо же: никто из наших пленных не пострадал! Как будто видели нас! А я смотрю и вижу: там Саша Паршиков с Павкой, там Витя Марченко с Вадимом Курманиным, вот Ежов, Кравченко, Ишмухамедов… Немцы меня в укрытие тянут, а я стою — лучше от своих погибнуть, чем плен!
Вторая волна наших машин завершила дело. Когда последняя, уцелевшая от разгрома, группа немецких истребителей улетела и аэродром прекратил свое существование, пленных перевели в лагерь, размещенный на месте каких-то бывших мастерских…
В лагере были в основном гражданские лица, согнанные в Севастополь. Их должны были отправить в Германию. К Петру подошел мальчик и стал расспрашивать, с какого аэродрома он летал на Севастополь. А когда тот ответил, что с Тумая, оказалось, что это сын той женщины, с которой мы беседовали в первый день после посадки в Крыму. Она плакала и показывала фотографию своего сына, которого немцы вместе с другими угнали перед приходом наших войск.
Мальчишка предложил Гурьеву спрятаться в трубе, которую он приметил на территории лагеря. Расчет был прост: немцы грузят людей на корабли ночью, соблюдая светомаскировку, а потому обыскивать все закоулки не станут. Так и получилось: ночью людей погрузили на пароход, а утром на территорию лагеря ворвались наши солдаты.
В суматохе боя Гурьев мальчишку потерял.
Командир полка предложил Гурьеву сходить в деревню и рассказать матери, что ее сын жив и скоро они встретятся. Воздушный стрелок Паршиков ходил вместе с Гурьевым. После он рассказывал, что мать не поверила этой истории, плакала, спрашивала: «Если это правда, то где же он?» Прошло несколько дней, а мальчишки не было. Тут уже многие начали сомневаться в правдивости этой истории. Гурьева отправили на проверку. Ведь он все-таки был в плену. Мы были воспитаны в духе, что плен — это позор. Плен несовместим с присягой, воинским долгом и честью. Знали наизусть и требование Устава: «Ничто, в том числе и угроза смерти, не должно заставить воина Красной Армии сдаться в плен». Известны были нам и слова Сталина, что у нас нет пленных, а есть предатели.
Позора мы боялись больше смерти. Но судьба пленного могла постигнуть любого из нас. Бывало, что возвратившиеся после выполнения боевого задания члены экипажей докладывали на КП: «Видел: такой-то был сбит, упал там-то». И мы думали о том, удалось ли товарищам уйти или хотя бы застрелиться последним патроном. О добровольной сдаче в плен и не думали. предательство, а наказание предателям может быть только одно: позорная смерть и презрение.
Петя не мог быть предателем. Не мог! Я слышал, как Соколов говорил старшему лейтенанту, уполномоченному СМЕРШ: «Кто может поверить, что наш Петя Гурьев двадцать пять лет был украинцем, а за пять дней плена стал немцем? Чепуха!»