Чтение онлайн

Таня отпустила извозчика на углу Большого проспекта и Ординарной и пошла пешком.

Одноэтажный серенький домик на низком фундаменте стоял среди кустов жасмина и боярышника. Крайнее окно светилось. Таня осторожно огляделась и постучала. Скрипнули половицы в передней, дверь приоткрылась.

— Антон! — воскликнула Таня, обнимая его и прижимаясь к нему. — Антон! Так внезапно! Я прямо с ума сошла…

Они никогда не говорили о любви.

Ни тогда, когда она зародилась, ни тогда, когда окрепла и стала частью их существования.

Скрывали ее друг от друга? Да, пожалуй… Но сейчас ничего уж нельзя было скрыть.

Ничего не нужно было… Вот так стоять друг с другом… час, другой… всегда?!.

На белом столе, покрытом белой скатертью, лежали книги. Между окном и дверью во вторую комнату стоял диван.

— Ты здесь один? — спросила Таня.

Грифцов кивнул головой.

— И никого не ждешь!

— Никого…

Было очень тихо в домике, а стало еще тише! Когда еще будет такой час, такая тишина, такое счастье?..

— И ничего не нужно бояться, — сказала Таня. — Ты ничего не бойся, Антон…

…Уже под самое утро Грифцов рассказывал, как тогда зимой, расставшись с Таней, он пробирался за границу….

Есть такой пограничный городок Рыпин. Два костела, халупы, еврейская беднота… Проводник — невысокий жилистый еврей, контрабандист. Сговорились за три рубля. С Грифцовым еще один переходил границу. Идет, тяжело дышит, беспокоится: а вдруг задержат? А ему и беспокоиться-то нечего, идет по каким-то своим делишкам, не хочет платить десять рублей за заграничный паспорт.

— Вы знаете, говорит, в Рыпине я уже целую неделю, все не было темной ночи… А по этому самому шоссе трижды за эти дни проезжал в Торн начальник уезда. Переоденется в цивильное и катит себе с женой и свояченицами. Я уж узнал, у него и свояченицы есть. И никакого ему паспорта не надо, возьмет пограничный офицер под козырек — вот и весь паспорт. И гусары ездят торнское пиво пить, пуперники есть.

Грифцов идет, слушает и думает: а вдруг сейчас из-за куста — «стой!» Но все обошлось благополучно.

В Женеву приехал радостный, но неожиданно попал в тяжелую атмосферу. Плеханов от союза с Лениным перешел к союзу с Мартовым. Меньшевики захватили ЦК.

— Ты смотришь на меня вопросительно, Таня, — почему же? Да, читая протоколы съезда и знакомясь со всем тем, что случилось после съезда, я задавал себе этот же вопрос: почему? Понемногу я понял почему. Иные склонны видеть причину разногласий в том, что Ленин недавно приехал из России, связан с ней теснейшими узами и знает, чем живет Россия. Плеханов же ушел в теорию, в среду многолетней эмиграции и западной социал-демократии. Не в этом дело, Таня, — на Плеханове лежит груз старых его народовольческих воззрений, — это тяжелое наследство.

Таня сидела на диване неподвижно, положив руки на колени.

— Что с «Искрой»?

— «Искра» теперь не наша. Ты можешь себе представить нелепость: ЦО партии «Искра», призванная служить партии, делает теперь все, чтобы развалить партию, вернув ее к состоянию хаотической кружковщины! Из меньшевистской «Искры» не возгорится пламя. Курить, чадить — вот на что она способна. Ленин вышел из редакции ЦО.

— Значит, и ЦО, и ЦК в их руках?

— Но большевики не в их руках. Не нужно бояться ни Плеханова, ни Мартова. Радостно смотри в будущее — оно наше.

Они еще полчаса разговаривали о тех событиях, которые грозно назревали в стране.

— Таня, — тихо сказал Грифцов. — А мне ведь скоро отправляться туда, в Маньчжурию. Новую задачу ставит перед нами партия: распропагандировать царское войско, опереться на его передовую часть, создать из нее военную силу революции!

Вот, оказывается, как коротко человеческое счастье!

…Уже совсем рассвело, когда они вышли в палисадник. По Каменноостровскому процокали копыта, донесся сухой, мягкий треск нескольких экипажей. Должно быть, какая-то веселая компания возвращалась от цыган из Старой Деревни.

Хлопнула за Таней калитка, замирали ее шаги. Грифцов пошел к дому.

Войска медленно, с боями отступали к Ляояну. Окружающий мир изменился. Горы уходили в стороны, раскрывались просторные долины, покрытые рощами и превращенные в плодородные поля. На холмиках виднелись маленькие кумирни из синего кирпича.

Солдаты удивлялись количеству кумирен и называли их божничками.

Войска двигались поблизости от железной дороги, никто не боялся заблудиться, и все чувствовали себя спокойно. Чувствовали себя спокойно еще и потому, что наконец под Ляояном должны были разрешиться, и, конечно, в пользу русских, все сомнения, все недоразумения.

Арьергардные бои не были ожесточенными. В те дни, когда русские двигались быстрее, японцы отставали. Следовательно, от них нетрудно было оторваться, но это не входило в замыслы командующего, который считал нужным держать войска в постоянном соприкосновении с неприятелем.

Из России к Ляояну тоже подходили войска и поезда с боеприпасами и снаряжением. Верблюды, мулы и ослы длинными караванами везли провиант из Северной Маньчжурии и Монголии. Пыль стояла над Ляояном с утра до ночи.

Под летним безоблачным небом, ощущая увеличивающуюся силу армии, все как-то забыли недавние неудачи и стали считать их случайными. Мало ли может быть нелепостей и случайностей? Бывает так, что случайности сплетаются в цепь и следуют звено за звеном, но они не могут следовать бесконечно. Кроме того, прошлые неудачи легко объяснялись особыми замыслами командующего, и верили ему сейчас больше, чем когда-либо.

Все знали, что Ляоян — это то место, дальше которого армия не отступит.

Куропаткин объезжал бригады и дивизии. Чаще всего ездил он на белом коне. Должно быть, в выборе масти коня играли роль воспоминания о его начальнике и покровителе — белом генерале Скобелеве. За Куропаткиным всегда двигались Торчинов в неизменной бурке с биноклем и подзорной трубой, в десяти саженях за Торчиновым — Ивнев, а дальше — свита.

Приехав в часть, Куропаткин иногда слезал с коня, иногда нет. Спокойно и добродушно разглядывал он солдат. Остановившись около батальона и приняв рапорт, спрашивал: