Чтение онлайн

— Вооружаться и вступать в бой везде! Хорошо одолеть казака, городового, — это приучает к бою, мобилизует, сплачивает!

Он долго говорил медленным, негромким голосом, в то же время как бы прощаясь с этими людьми.

Заседание стачечного комитета он покинул поздним вечером.

Сквозь деревья увидел звезды, и казалось, они были не где-то в неизмеримой дали, а тут, прямо за голыми ветвями, налеплены на ночной темноте.

Горшенин пожал его локоть. Нужно было подумать о ночлеге.

Старый «друг» Грифцова подполковник Саратовский наводнил город шпиками и агентами всех родов оружия. Поэтому Грифцов и Горшенин каждый день меняли место приюта.

По-видимому, Саратовский знает, что Грифцов в Харбине. Счастлив, наверное, был бы повстречаться…

Да не будет доставлено ему такого удовольствия!..

В Харбине сделано все, что можно. В Россию, в Россию нужно, в Питер! Больно уж много в Питере собралось меньшевиков. Могут они дел понаделать…

Ночью толпа черносотенцев подошла к главным мастерским. У ворот дежурили рабочие. Из толпы полетели камни, фонарь был разбит, малочисленный пикет отступил. Крайнее здание запылало.

Оно пылало под гогот и свист. Толпа рассеялась по дворам, звенели выбиваемые стекла. Потом погромщики отхлынули к берегу Сунгари.

Мастерская вяло горела до утра, утром рабочие потушили пожар, но стало известно, что хулиганы готовят новое нападение. Михал Михалыч с пятью мастеровыми отправился в Госпитальный городок просить помощи у запасных.

Всякие разговоры были в Госпитальном городке. Иные говорили: «А пущай горит. Кто строил? Царь с царицей? Пущай горит ясным пламенем…» — «Нам не до того, отец! Нам о доме надо думать, а тут еще с вашими делами канителиться!..»

Но сто человек подхватили винтовки, пересекли замерзшую речонку Модягоу и двинулись по Сунгарийскому проспекту мимо управления дороги, оцепленного казаками.

У депо солдаты встретили толпу с иконами и царским портретом.

— Вот эти самые, — сказал Хвостову Михал Михалыч. — Царский портрет несет Врублевский, владелец винокуренного завода, он вчера мастерскую и поджег.

Черносотенцы запели «Боже, царя храни». На улице засвистели. Сбоку из переулка навстречу солдатам вылетели казаки особой сборной сотни охотников. Казаки теперь тоже были ненадежны, и для действий против рабочих и запасных выбирали охотников. Озверело вытаращив глаза, они летели рысью, готовые каждую минуту выхватить шашки.

— Никак, на нас, — сказал Емельянов, который шел в первой шеренге.

— Стой! Куда?. — закричал есаул. — Где офицер?

Он вращал глазами якобы в поисках офицера, отлично зная, что офицера нет: полковник Есипов только что сообщил о самовольном уходе группы вооруженных нижних чинов.

— Стой! Почему цивильные? Иди-ка, любезный, сюда! Ну, слышишь?!

Крик относился к Михал Михалычу, который шагал рядом с Емельяновым и Хвостовым.

— Тебе говорю, борода!

Есаул показал на него нагайкой. Два казака выскочили вперед; один из них изловчился и, нагнувшись с седла, схватил Михал Михалыча за шиворот; в следующую секунду он вскрикнул и, отпустив Михал Михалыча, уцепился за луку седла: чудовищная, нечеловеческая сила стаскивала его за ногу с коня.

— Эт-та что такое, вашскабродь! — бормотал казак, хватаясь уже обеими руками за седло, и тут же грохнулся лицом оземь.

— Встань, сволочь, — сказал Емельянов и поставил его перед собой.

За эти минуты отскочивший в сторону есаул успел отдать казакам десять всевозможных приказаний, и ни одного казаки не исполнили. Они видели перед собой сто солдат, спокойно поднявших винтовки и положивших пальцы на спусковые крючки.

— Стоять смирно! — приказал Емельянов казаку, сделавшему движение к коню. — Говори, как посмел руку поднять на того, кто идет рядом с солдатом? Не скажешь — душа из тебя вон тут же на месте!

— Он скажет! Он из особой сотни!

— Ать, ать! — не своим голосом командовал есаул и пятился вместе со своей сотней.

Казак, бледный, стоял перед Емельяновым.

— На солдат, христопродавцы, выщерились! Эх, ты!..

Емельянов ударил его. Ударил не со всей силы, ударил от презрения и нежелания «мараться» слегка, и казак грохнулся наземь.

— Потом по деревням поскачете народ пороть! — крикнул Емельянов и, вскинув винтовку на руку, пошел вперед.

Стоголосое «ура» взметнулось в воздух, щелкнули затворы.

Казаки особой сотни не приняли боя. Пыль вилась по переулку, вдали замирал стук подков.

Ночью у Надарова с Линевичем был новый разговор по телефону.

— Вы что же там мне устраиваете? — спросил Линевич. — У вас уже казаки и пехота передрались? А как это вы умудрились собрание офицеров превратить в политический митинг? Что, больны? Расстроены нервы? Решили просить о совершенном увольнении? А впредь до оформления, которое, возможно, затянется, проситесь в отпуск? Ну что ж, ну что ж…

… — Согласен уволить меня в отпуск на шесть месяцев, — сказал Надаров жене. — Уедем на Кавказ. Будем купаться в Черном море. Между прочим, Рожественский, проезжавший из плена, и Куропаткин советовали Линевичу отправлять запасных морем через Одессу. Пока будут ехать вокруг света, весь дух, внушенный им социал-демократами, выветрится. Не принял совета.

— А на твое место кого? — спросила Надарова.

— Не знаю, не знаю! На должность начальника войск, кажется, Гернгросса.

Наутро отправляли сразу три эшелона запасных. Полковник Есипов вызвал к себе Логунова и Неведомского и предложил им переодеться в цивильное.

— Для безопасности? — спросил Неведомский.

— Именно. Вчера кружным путем прибыл сюда из Петербурга офицер с телеграммой от государя императора. От самого Петербурга ехал в штатском.

— Нет, не переоденемся, — сказал Логунов. — В чем войну воевали, в том и поедем. И потом мы едем со своими солдатами, господин полковник.