На сопках Маньчжурии
Шрифт:
Таня медленно шла, прислушиваясь к разговорам.
Молодой господин с тросточкой говорил двум слушателям — пожилому в длинном драповом пальто и женщине в платочке, но с элегантной, серого каракуля, муфтой в руках:
— Непостижимо темная сила — эти солдаты! Недаром говорят: «военная машина». Приказ — и люди, ни о чем не думая, стреляют в себе подобных!
На противоположной стороне возле забора остановился мужчина с ведром и бумажным свертком под мышкой. Быстрым движением поставил ведро, вынул кисть, мазнул по забору и приклеил длинную полосу бумаги.
— Однако, — сказал господин с тросточкой, — что бы это было такое?
Таня подошла к объявлению. В глаза ее бросились жирные слова:
«Божиею милостью Мы — Николай Вторый…
Глаза скользили:
Смуты и волнения в столице…
Дальше, дальше…
Великий обет царского служения повелевает нам…
Дальше, дальше…
…даровать населению действительную неприкосновенность личности, свободу совести, собраний и союзов…
Дан в Петергофе в 17-й день октября в лето от Рождества Христова 1905-е, царствования же нашего в одиннадцатое».
Свершилось! Заставили!
В первую минуту она даже не знала, что делать. Бежать домой сообщить матери? На заседание Совета, к своим? Или же сразу за Невскую заставу?
А людей у забора собиралось все больше. Громко читали, восклицали. Верили и не верили своим глазам.
На Кронверкском голые деревья, но ведь тепло. Воздух сырой, приятный. Каблуки ботинок мягко ступают по черной сырой дорожке. Расстегнула воротник пальто, отрезвела и поняла всю опасность, грозившую от царского манифеста.
— Ведь не исполнит, солжет! — сказала она громко. — Не может «даровать» — это противно его природе!
…Цацырин узнал о манифесте тоже утром. Он и Годун наводили порядок на Выборгской стороне, где продолжали работать небольшие предприятия. Когда Сергей появился в конторе мастерской Подвзорова и, не предъявляя никаких документов, сказал магические в эти дни слова: «От Совета рабочих депутатов!» — к ним выбежал сам хозяин.
— Немедленно прекратить работу!
— Вы знаете… — начал оправдываться Подвзоров.
— Четверть часа времени! — повысил голос Цацырин.
Узнал или не узнал его Подвзоров? Возможно, узнал, потому что глаза его вдруг поблекли, и он стоял, склонив голову набок, и только повторял:
— Слушаюсь! Немедленно! Прошу извинить! Недоразумение в силу неизвестности…
Манифест мастеровые увидели на стене дома. Они долго молчали, внимательно читая строку за строкой.
— Законодательная Дума! — бормотал Годун. — «Привлечь к выборам все классы населения!» Братцы мои, ведь в таком случае мы их в бараний рог согнем!
Через два часа в Варвариной комнате собрался под-районный комитет.
Цацырин ходил по комнате и, как бы рассуждая сам с собой, говорил, поглядывая на товарищей:
— С одной стороны, победа: Булыгинской совещательной Думы нет! Сдунули, смели в мусорную яму. Но с другой — нужна осторожность. Посмотрим, товарищи, как на деле царь сдержит свои обещания! Не сдержит ведь! Не может сдержать! Хочет внести раскол в наши ряды.
Маша сидела около печки и грела руки: она только что пришла издалека и шла по берегу на ветру.
— Надо созвать митинг, — предложила она. — Прочесть манифест и предупредить… В общем, я думаю, надо сказать то, что сказал только что Сергей.
…Пристав Данкеев виделся утром с начальством и ротмистром Чучилом. Чучил сидел у себя в кабинете в кресле, вытянув ноги, начальник Шлиссельбургской части — на стуле, а Данкеев стоял у этажерки, на которой лежали дела и коробка сигар, изредка употребляемых Чучилом.
Разговор состоял главным образом из междометий, потом Данкеев вышел на улицу и зашагал по подчиненному ему тракту.
Он увидел Цацырина и еще несколько столь же хорошо известных ему мастеровых, заходивших поочередно во все встречавшиеся на пути пивные. Оттуда через минуту выбегали посетители и направлялись к заводу, а Цацырин и его друзья следили, как хозяин прикрывал заведение.
Данкеев тихонько свистнул трем полицейским, шагавшим за ним посредине тракта, и взял Цацырина за локоть.
— По какому праву? — спросил он шепотом. — Господин Гаврилов, вы по собственной воле прикрываете свою торговлю?
— Господин пристав, депутат приказывает!
— По случаю манифеста его императорского величества, — объяснил Цацырин, — созывается митинг…
— А, так, так, — забормотал Данкеев, приходя в ярость от светлых, ясных глаз Цацырина.
Три полицейских подхватили Сергея под локти и повели.
— Постойте, вы куда? Ведь в манифесте сказано: неприкосновенность личности…
— Молчать! — прошипел Данкеев.
Если бы был извозчик, он с наслаждением бросил бы Цацырина в пролетку и во мгновенье ока доставил в часть, а так приходилось вести по улице.
Сотни человек, высыпавших в это время на тракт, видели, как Цацырина волокли в участок.
— Братцы, это как же понять? Только что царем-самодержцем… — раздался молодой голос.
— Молчать! — рявкнул Данкеев, хватаясь за кобуру.
В участке он сел за стол и револьвер положил перед собой на лист царского манифеста.
— Попортите! — предупредил с вежливой улыбкой Цацырин.
Данкеев сунул манифест в ящик стола.
— Ты что же, братец, — заговорил он, кладя на стол сжатые, кулаки. — И ты, и все там твои… Самоуправство? Магазины да трактиры закрывать? Хочешь командовать? Не хочешь пить — не пей, а зачем мешаешь пить другим?
Он приподнялся и смотрел Цацырину прямо в глаза, пьянея от ясного, спокойного взгляда молодого рабочего.
— Зачем мешаешь пить другим? Не хочешь — не пей… Понял?
— Я понимаю только одно, что вы нарушаете волю царя. Царь дал свободу, а теперь выходит, что нам и собраться нельзя по поводу царского манифеста…
— Эк говорит! — сказал Данкеев, дрожащей рукой доставая коробку с папиросами. — Беспорядка я не потерплю и тебя препровожу куда следует…
Он стал писать на четвертушке листа препроводительную.