Чтение онлайн

– Ну так вот, Виктор Арсентьевич, что я вам должен сообщить. решительно говорю я.
– После нашей последней встречи прошло немало времени. За этот срок мы кое-что успели сделать. Во-первых, мы раскрыли кражу и скоро вернем вам украденные вещи и картины.

– Не может быть!
– восклицает пораженный и конечно же обрадованный Виктор Арсентьевич.
– Неужели раскрыли?

– Да. Представьте себе.

– Ну, и... кто же все это украл?

– Некие квартирные воры. Вы их не знаете.

– Но... вы, кажется, говорили, что... Словом, они и в убийстве замешаны?

– Нет. Не замешаны. Это два разных преступления и совершены разными людьми. Лишь случайно совпали по времени.

– Ах, вот оно что...

– И тут я вас хочу серьезно предупредить, - медленно и внушительно продолжаю я.
– Мы, по существу, раскрыли и убийство Семанского. В нем оказались замешанными очень разные люди. Очень. Что касается двоих из них, которые непосредственно это убийство и совершили, то один арестован, второй... второй, к сожалению, погиб.

– Как "погиб"?!
– невольно вырывается у Виктора Арсентьевича.

– Вас эта гибель не касается. Как, надеюсь, не касается и арест второго. Очень надеюсь...

Тут Виктор Арсентьевич пытается что-то сказать, но я резким жестом останавливаю его и продолжаю:

– ...Но есть и соучастники этого тяжкого преступления. Вот они пока что на свободе.

– И вы их знаете?
– нервно спрашивает Виктор Арсентьевич, ерзая в Своем кресле и с безразличным видом поглядывая куда-то в сторону.

– Знаю.

Я стряхиваю пепел с сигареты в придвинутую к моему креслу пепельницу и неожиданно замечаю в ней среди окурков две или три кривые, сплошь обуглившиеся спички. Кто-то, видимо, забавлялся, стараясь, чтобы они сгорели до конца. Стоп, стоп!..

На секунду я даже цепенею от охватившего меня волнения. Вот это открытие! Неужели до меня тут успел побывать уважаемый Лев Игнатьевич? И не вчера, нет, вчера его здесь не было. Да и пепельницу со вчерашнего дня, скорей всего, вытряхнули бы. Значит, сегодня он тут побывал, незадолго до моего прихода! Вот почему так взволнован Виктор Арсентьевич. Ну что же...

– Да, я их знаю. И они пока на свободе, - повторяю я, приходя в себя.

– Вы что-то вспомнили неприятное?
– участливо спрашивает Виктор Арсентьевич, пытливо заглядывая мне в глаза.

– Нет. Просто подумал, как бы мне яснее выразиться, чтобы вы меня поняли.

– О, не беспокойтесь, я вас пойму!
– поспешно откликается Виктор Арсентьевич.

– Надеюсь. Так вот. Я уже вам сказал, да вы и сами знаете: убийство страшное преступление. Самое, пожалуй, страшное Зачем же вы влезаете в это дело? Почему мешаете нам его раскрыть до конца?

– Я?! Вы... Вы что?! Вы думаете, что говорите?..

Виктор Арсентьевич даже подпрыгивает в кресле, и лицо его заливается краской. Мои слова для него, конечно, полная неожиданность.

– Да. Думаю, - спокойно подтверждаю я.
– И для ясности кое-что вам сообщу. В этом деле есть не только убийцы. Есть и подстрекатель. Вы мешаете мне его обнаружить и задержать.

– Я?.. Я вам мешаю?.. Чушь какая-то...
– бормочет Виктор Арсентьевич, с опаской отводя глаза куда-то в сторону от меня.

– Скажите, - неожиданно спрашиваю я, - вы знаете Георгия Ивановича Шпринца?

– Я?.. Н-не знаю...

– А вот он вас, представьте, знает. Я с ним беседовал всего три дня назад.

– Да при чем здесь Шпринц?!
– не выдержав напряжения, в отчаянии восклицает Виктор Арсентьевич.
– Зачем вам понадобился этот жалкий человечек, можете мне сказать?

Я пожимаю плечами.

– Просто мне надо до конца раскрыть убийство Семанского. Только и всего.

– А зачем вам для этого понадобился Шпринц?

– Чтобы заставить вас говорить правду.

– К-какую правду?

– Сейчас скажу. Пока пойдем дальше. Розу Григорьевну вы тоже не знаете? Или все-таки знаете?

– Розу Григорьевну? Да она-то какое имеет ко всему этому отношение?

– Она имеет отношение к вам. Как, впрочем, и Шпринц.

– Нет, я, кажется, сойду тут с вами с ума!
– хватается за голову Виктор Арсентьевич и, вскочив с кресла, начинает возбужденно шагать по кабинету, огибая столы с наваленными на них журналами и книгами.

Потом он резко останавливается передо мной и спрашивает:

– Что вы от меня хотите?

Глаза у него при этом совершенно измученные.

– Чтобы вы сказали мне правду.

– Так... Правду сказать...
– бормочет Виктор Арсентьевич, снова начиная метаться по кабинету.
– Правду, видите ли...

Он вдруг крадучись приближается ко мне и, нагнувшись, тихо спрашивает:

– А если правда кусается?

Я просто физически чувствую, как ему сейчас страшно.

– Что ж делать, Виктор Арсентьевич, - говорю я.
– Не надо было соприкасаться с такой правдой.

– Ах, много вы понимаете в жизни!

Он досадливо машет рукой.

Мне очень хочется кое-что сказать ему насчет жизни, насчет честной и нечестной жизни, и совести тоже, и о том, что он запачкал не только свое имя и жизнь покалечил не только свою. И еще - что за все в жизни приходится платить - и за хорошее, и за плохое. Только плата за хорошее обычно взимается вперед, и она не так уж велика, а за плохое платить надо потом, жестоко платить и неизбежно. Но я не вправе сейчас все это ему сказать. Поэтому я только строго его спрашиваю:

– Короче. Будете говорить правду?

– Ну что? Что вам надо, наконец?
– мучительно морщась, как от зубной боли, спрашивает Виктор Арсентьевич и валится на диван.
– Что говорить?

– Вы знаете Льва Игнатьевича?

– Нет, нет и нет!

– А вот Шпринц говорит, что вы его знаете, - сухо возражаю я.
– И Роза Григорьевна видела его у вас в прошлую пятницу. Наконец, всего час назад...

И тут у меня в голове вдруг мелькает догадка. Нет, не час назад, не до моего прихода был здесь Лев Игнатьевич. В передней возле зеркала лежит его шапка. Именно его! Я ее узнал. Я ее вспомнил! Ну конечно! И это взвинченное, испуганное состояние, в котором находится все время Купрейчик. Как он неслышно подкрался ко мне и почему-то понизил голос, когда сказал; "А если правда кусается?" Наконец, эти его непонятные взгляды все время куда-то в сторону, все время в одну сторону, а там... Я уже заметил. Там, между стеллажами с книгами, видна дверь в соседнюю комнату. Почему он туда поминутно смотрит? Кто-то находится в той комнате?