Чтение онлайн

Новость о смерти Соловья народ сильно возбудила, хотя тех, кто видел его лично, было всего двое. Вот они радовались по-настоящему. Из их рассказа Константин понял, что тот был очень жестоким. Их товарища, посмевшего не угодить атаману, засекли до смерти, и бросили яму, в который живет пес-людоед.

— А Авия? — не вставая спросил Константин.

— Баба она жесткая, — немного подумав, ответил один из мужиков, которые дольше всех здесь сидят, — но в зверствах не замечена. Как Соловей уехал, кормить нас стали чуть лучше, она о товаре заботится. Да и то, что Ждана с его кодлой повесила, хорошо, себя она обезопасила.

Снова повернулся ключ в замке, люди заткнулись, уставились на дверь.

— Отошли от двери, — раздался незнакомый голос с той стороны.

Сильный пинок, дверь распахнулась, саданув по обшитой старыми досками стене. На пороге появился незнакомый тощий и мелкий бандит с револьвером в руке. Во второй у него была небольшая плетеная корзинка. Окинув взглядом людей и убедившись, что угрозы для него нет, он сделал шаг внутрь и поставил корзинку на пол.

— Ужин для Его сиятельства, — немного зло произнес он и под ошарашенными взглядами собравшихся закрыл дверь.

Взгляды всех присутствующих скрестились на Воронцове, стало неуютно. Константин понял, что Авия этим жестом серьезно усложнила ему жизнь. Интересно, это было из мести за нападение на ее человека и угрозы ей самой или по доброте душевной? Он же вроде как потребовал, чтобы к нему относились соответственно статусу. Вот только не учел, что он окажется заперт в сухом погребе вместе с еще двенадцатью пленниками, так ведь можно и не проснуться.

— Кин, — позвал он, приняв решение. — Бери себе, да этим бедолагам раздай, не хочу есть.

И, отвернувшись к стене, прикрыл глаза. Желудок, протестуя после подобного, заурчал, но Константин мысленно послал его на хрен. Люди зашептались, но так тихо, что, сколько он не напрягал слух, все равно не смог разобрать, что они говорят. Потом кто-то все же поднялся и, ступая по поскрипывающим полам, пошел к двери.

— Не кобенься, Ваше сиятельство, — произнес незнакомый голос, — никто про вас худо не думает. А подкрепиться вам нужно.

Воронцов перевернулся и посмотрел на говорившего. Пожалуй, его можно было считать самым старым из пленников, даже Кин уступал ему лет десять, мужику было не меньше шестидесяти, худой, уставший, осунувшееся лицо, грязные волосы, обгрызенные ногти, мешки под глазами. Он поставил на лежак корзину и вернулся к остальным.

Желудок снова заурчал. Воронцов стянул кусок тряпки, которой была накрыта еда. Цельная запеченная курица, остывшая, но все равно пахнувшая так притягательно, краюха серого хлеба, кусок сыра. Рот моментально наполнился слюной, но Константин сдержался. Он оторвал себе куриную ногу вместе с бедром, затем кусок хлеба и немного сыра. В корзине оставалось еще достаточно еда, конечно, накормить всех не выйдет, но понемногу каждому хватит.

— Кин, — позвал он, — забирай остальное, поешь сам и людям дай. Мне этого достаточно.

Приказчик кивнул и, подойдя, забрал оставшееся. Последовав примеру Воронцова, он оторвал себе вторую куриную ногу и взял немного хлеба с сыром, остальное передал узникам. Константин ел, стараясь не смотреть на людей, ему было стыдно, для него принесли нормальную еду. Возможно, Авия хотела проучить его, и когда бы благородный сожрал бы все в одну харю, местные его наверняка бы отмудохали, это где-то там, в мире, он боярин, а здесь он такой же пленник. Как бы ему не хотелось жрать, быть зарезанным озлобившимися людьми не хотелось еще большею.

— Ваше сиятельство, — звякнув кандалами, подсел к нему Кин, — вы правильно поступили, завоевали у пленников уважение, не привыкли они к хорошему отношению от подобных вам.

Константин согласно кивнул, расчет был верен.

— Слушай, Кин, а с чего только у нас с тобой кандалы, может, надо попросить, чтобы их сняли?

— С вас, может, и снимут, а вот с меня точно нет. Ну да не беда, не повесели за то, что я Соловья убил, и то хорошо.

— Мне показалось, что Авия не слишком опечалилась смертью любовника, или кто он ей там был?

— А чего печалится ей-то? Баба она видная, другой конец найдет. Власть теперь полностью в ее руках, хотя за эти дни банда сократилась вполовину. Но число — дело поправимое, уже к середине лета она наберет еще человек десять. Ну да нас уже тут не будет. Мужики сказали, что тут еще баб с дюжину, как только тьма пройдет, нас всех в грузовики и на продажу. В вольный город Тверд, рудники там самые разные, горный край, на берегу огромного озера, откуда берет начало великая река Ура, которая впадает в восточное море. Ну, да я рассказывал вам, — он понизил голос. — Там, где-то рядом с ним, ваша вотчина. Но это очень далеко. Кстати, атаманша тоже с востока, но совсем уж дальнего, наверное, все же подальше, чем «ваши земли». — Он специально выделил последние слова интонацией, словно говоря, что он помнит про то, что Воронцов самозванец, ставший боярином случайно, благодаря имени и фамилии. — Странно даже, после тьмы редко к нам оттуда люди приходят, а тут на нее наткнулся. Хотя мне кажется, она не чистокровная восточница, много в ней крови славов, где-то половина, а то может, и все три четверти.

Константин внимательно слушал, он уже съел все, что взял. Кое-как утолил голод, до утренней каши протянет. Его стало клонить в сон, он зевнул, прикрывая рот ладонью, звякнула цепь кандалов. Приказчик заметил это движение.

— Ложитесь спать, Ваше сиятельство, мы с мужиками поговорили, они вам уступили эту лавку, она теперь ваша, остальные посменно спят.

Константин кивнул, он вымотался, хотелось нормально выспаться, а не вахтой, хотя сомнительно, что это удастся, храп наверняка будет стоять, слишком много народу тут. Хотя… Он оторвал пару небольших кусочков от чистой тряпки, которой накрывали еду, и немного пожевав их, заткнул себе уши, гул голосов стал гораздо тише.

— Спокойной ночи, Кин, — пожелал он и, отвернувшись к стене, закрыл глаза.

— Спокойной, Ваше сиятельство, — пожелал в ответ приказчик и ушел к остальным, которые тоже укладывались спать и делили нары.

Как ни странно, Воронцов выспался. Те, кто бодрствовали, ожидая своей очереди, пихали храпящих, и бывший детектив был очень рад, что сам не храпит, сопит — да, но вот храпа за ним никогда не замечалось.

Браслеты ему жутко надоели, хорошо, что рукава рубахи руки защищали, иначе бы давно кожу натерли. Кое-как умывшись, Константин обвел собравшихся «отеческим» взглядом.

— Милейшие, есть у кого тонкий гвоздик или проволочка?

— Найдется, — произнес тот самый седой мужик в годах, которого Воронцов мысленно окрестил Дедом. — Никак, Ваше сиятельство решил кандалы свои снять? Не боитесь, что за своеволие накажут?

— Не пристало мне бояться, — с пафосом, гордо ответил Константин, и поймал себя на мысли, что медленно вживается в роль. Маска боярина начала прирастать к лицу. Вот только роль очень сложная, и с ней можно не справиться.

— Все вы, благородные, храбрые, пока языком мелете, — зло произнес кто-то из угла у двери, где было огорожен закуток с парашей. — А вот как плетка атаманова пройдется по спине, взвоешь.