Чтение онлайн

– Немедленно передать эту информацию Шубе,- сказал я Кускову.- А он пусть поставит в известность подпольный обком.

– Слушаю, товарищ майор,- ответил Тимофей.

– Отряду готовиться к походу.

– Есть,- сказал Кусков и вышел.

Солнце садилось в заснеженный лес, когда мы тепло попрощались с населением деревни и выступили на север. Меньшиков вел колонну по лыжне, проложенной разведкой. В темноте мы бесшумно перешли железную дорогу, затем Варшавское шоссе и к утру были у Княжьего ключа:

Местность вокруг лагеря хранила следы нашего боя с карателями. Стволы сосен пробиты пулями и оцарапаны осколками, земля изрыта взрывами, снег вытоптан, усеян осыпавшейся хвоей, патронными гильзами, фашистскими касками, пустыми пулеметными лентами. Повсюду чернели пятна заледеневшей крови и стояли нетронутыми таблички, спасшие лагерь от уничтожения,- "Осторожно, мины!". Вот когда пригодилась нам эта партизанская уловка.

Из лагеря навстречу нам бросились Малев, Луньков и Сермяжко. За ними показались Сорока, Мотевосян, Шешко, диверсанты спецотряда и партизаны.

На душе было отлично. Победы на фронте, удачная тактика во время карательной кампании, живые друзья по оружию...

– По такому случаю,- сказал я, подозвав начхоза Коско,- разрешаю всем по кружке того напитка, который твои хлопцы получают из буряка. Забыл, как он называется...

– Ура Градову!
– завопили отдельные энтузиасты, но я их остановил.

– Не мне ура, ура Сталинграду, товарищи!

Приключения Лунькова

В ночной неразберихе.-Семеро на одного.- Среди своих.- Под носом у врага.Польза военной хитрости.- Что страшнее смерти?

После партизанского банкета, посвященного Сталинградской победе и благополучному исходу нашей зимней оборонительной операции, руководители четырех отрядов стали решать проблемы дислокации. В уцелевших землянках лагеря Княжий ключ с трудом разместились отряды Сороки и Мотевосяна. Их собственные базы были до основания разорены карателями. Оба командира рассудили, что в преддверии весны им нет смысла восстанавливать зимние квартиры и что наступления теплых дней, когда партизанскими жилищами становились палатка да шалаш, они дождутся в удаленных от фашистских гарнизонов деревнях. Аналогичное решение принял и Арестович.

Мы договорились о регулярных контактах, обмене разведывательной информацией, оперативном взаимодействии и в тот же день расстались.

Спецотряд "Непобедимый" остался в лагере один. Бойцы принялись устраиваться по-новому на старом месте. Ремонтировали разрушенные минами землянки, возобновляли маскировку, приводили в порядок оборонительные позиции. Долик Сорин и другие бойцы хозяйственного взвода возвратили окрестным жителям лошадей, взятых накануне карательной акции. Рахматулла Мухамедьяров заделывал изрешеченные осколками стены конюшни. Повара во главе с Марией Сенько чинили кухню. Помощник начхоза Николай Андреевич Вербицкий занялся одним из важнейших объектов партизанского тыла - баней. Вскоре из ее трубы повалил дымок, а у дверей выстроилась очередь парней. Николай Андреевич появился на пороге бани, выпачканный сажей, недовольно хмыкнул и зычным голосом приказал:

– Разойдись!

– Да ты что!
– пробовали возражать парни.- Да мы из взвода разведки, три недели в седле, не то что помыться, поспать некогда было!

– Разойдись!
– повторил Вербицкий.- В первую очередь моются женщины.

– Вот тебе раз!
– упрямились парни.- Нешто нынче 8 марта? Февраль на дворе, дядя!

– Разговорчики!
– повысил голос Вербицкий.- Вне зависимости от времени года и боевой обстановки женщин пропускаем вперед. Так было в мирное время, так будет всю войну. Кто несогласный, может жаловаться товарищу Градову. Товарищ Градов научит вас культуре поведения!

Никто ко мне с жалобой не пошел, а, напротив, самые упрямые первыми побежали в девичью землянку с приглашением мыться вне очереди. Командный состав отряда и все 50 коммунистов прилагали немало стараний, чтобы в суровой, полной лишений, испытаний и риска лесной жизни бойцы не загрубели душой, чтобы не появилось у них равнодушие или презрение к элементарным нормам человеческого общежития и чтобы в любой мелочи они продолжали оставаться людьми.

Пока снаружи происходили все эти будничные события, я уединился с Луньковым в штабной землянке и слушал его рассказ о злоключениях во время карательной экспедиции. В нынешнем году ему исполнилось 40 лет, его голубые глаза несколько выцвели от ослепительного блеска снегов, всегда коротко остриженные черные волосы еще больше поседели на висках. Голос у него был ровный, мужественный, он звучал неторопливо и плавно под высокими сводами землянки, обитой изнутри зеленым парашютным шелком.

Нашим стремительным контрманеврам в замерзших лесах и болотах порой сопутствовала неразбериха и сумятица, тем более, если дело происходило ночью, под завывание пурги, в судорожном свете вражеских ракет и стрекотании автоматов со всех сторон. Когда отряд уходил с острова, что в Вороничских болотах, Луньков услышал возглас с командного пункта:

– Проверить обоз!

Зная, как важны для отряда запасы продовольствия и боепитания в период карательных экспедиций, начальник штаба решил лично выполнить неведомо кем отданное распоряжение. Его подстегивало еще и то, что, уходя с острова, он видел, как замешкались наши хозяйственники, долго не пристраиваясь к общей колонне. Но когда он вернулся, саней хозвзвода на прежнем месте уже не застал, и вообще остров был полностью очищен. Луньков повернул назад и пешком по глубокому снегу пытался догнать ушедший от атаки эсэсовцев спецотряд. Кое-как нащупал протоптанную колонной дорогу и только хотел прибавить шагу, как увидел в 100 метрах от себя семерых немецких автоматчиков. Они были в белых маскировочных халатах, как и бойцы спецотряда, но отличались манерой поведения: шли медленно, с опаской, озираясь по сторонам - точь-в-точь словно крестьяне из глухой деревушки, впервые очутившиеся на грохочущих проспектах большого города.

"Господи, как неуютно им на нашей партизанской земле",- мелькнула мысль у Алексея. Следующая его мысль была более конкретной и тревожной: полевая сумка! В сумке у Лунькова хранились штабные документы, лучшей находки для абвера и СД не придумаешь - списки личного состава, карты, копии приказов и радиограмм Центра. Уничтожить бумаги не представлялось возможным - попробуй разведи из них костер в такой близости от врагов. Мигом подскочат, дадут очередь по ногам, оглушат, повалят, даже убьют, а потом затопчут огонь и захватят все содержимое сумки, помеченное строгим грифом "сов. секретно".

Но не напрасно Луньков участвовал в гражданской войне на Дальнем Востоке и долгие годы провел на тамошней беспокойной границе. Суровая боевая школа научила его не терять присутствия духа в любой критической ситуации. Решение пришло мгновенно: Алексей бросился в снег и накрылся маскхалатом. Каратели, не видя его, подходили все ближе и ближе. Луньков навел на них автомат и хладнокровно ждал. Когда до эсэсовцев оставалось несколько метров, начальник штаба выпустил длинную очередь. Четверо рухнули как подкошенные, трое отбежали и залегли. Нападение Алексея было столь внезапным и деморализующим, что враги не смогли засечь его позицию и по-прежнему не видели советского офицера. А старый, опытный чекист Луньков умолк и не обнаруживал себя.

Каратели, теряясь в догадках относительно неприятеля, вновь двинулись в сторону Лунькова, на этот раз ползком. Когда они приблизились к четырем трупам, Алексей опять дал хорошую прицельную очередь. Еще двое ткнулись подбородками в окровавленный снег, а последний побежал с поля боя на четвереньках, как зверь. Алексей собирался всадить полдесятка пуль в обтянутый маскхалатом тыл беглеца, поудобнее изготовился, но тут сзади послышался скрип снега, начштаба стремительно обернулся и чуть не пальнул в скуластого с раскосыми глазами корейца Виталия, командира взвода из отряда Сороки.