Чтение онлайн

В назначенный день явился в школу к последнему уроку, как наказывал директор. Оттого ли, что в коридоре портреты висели на старых местах да и кадки с фикусами стояли, где и раньше, мне показалось, будто я вовсе не расставался со школой, даром что после выпуска прошло тринадцать лет. Примету давности выдавал только пол: при моей-то мальчишеской поре был он ровный да гладкий, а теперь его здорово обшаркали и выбили: где сучок, тут и вздутыш. Об этом я высказался Никодиму Северьяновичу, которого застал в учительской одного за разборкой почты. Он оставил газеты и взмахнул руками: «Дорогой мой! Всему свой срок. Смотри, — похлопал он ладонью по своей плешивой голове, — еще при тебе носил в кармане расческу. А сейчас «на вершине его… только ветер свободный гуляет». Побалагурил и в лоб мне: «Почему не женишься?» Я даже вздрогнул: уж не догадался ли он о моих чувствах? «Успею, Никодим Северьянович, — отвечаю ему и для отвода тоже сбалагурил: — Елка еще зелена — шишку даст. У меня мать. Хоть стара, но легкая. Пока не один». Он согласился: «Пожалуй, ты прав: торопиться с этим не следует».

Дали звонок. В коридоре поднялась шумиха: ребята одевались и спешили домой. Первой вошла в учительскую Зинаида Павловна, биолог. Только директор да она остались из старого состава преподавателей, а на смену четверым, ушедшим на пенсию, прислали, по словам Никодима Северьяновича, свежее пополнение. «А, Саша!» — признала меня Зинаида Павловна, положила портфель на стол и направилась ко мне. Не мог не подивиться я: все такая же она полная, но быстрая, и ямочки не заплыли на щеках. Точно годы ничего не взяли у нее.

«На кружок? — по мужски пожала мне руку Зинаида Павловна и объявила: — Непременно останусь послушать тебя. Все лето вожусь на пришкольном участке, а, к стыду своему, до сих пор не знаю устройства трактора». Я даже обмер: не ожидал, что ко мне на занятия придут учителя. Еще вошли три молодые учительницы и физрук Степан Ильич Судаков. Он наш же, новинский. Окончил всего семилетку, но числился лейтенантом запаса: до офицера выслужился в Отечественную войну. Он был в черном поношенном костюме и, пожалуй, суток четверо не брит. Все это я схватывал как бы с маху, а тем временем не переставал поглядывать на дверь: вот-вот должна появиться Дора. Дверь отворил ей кто-то из учеников — в обеих руках она несла большую стопу тетрадей. Прошла к столу, как тогда в библиотеке, — легко и словно не по полу, а по пружинам. Я опять обомлел при виде ее. Она малость покраснела, когда мы встретились взглядами: «Здравствуйте! — поклонилась мне, не отходя от стола, и без надобности начала тормошить да выравнивать стопу тетрадей. — Заниматься? — И обернулась к директору: — Хорошо бы и мне его послушать. Мало ли приходится составлять всяких письменных упражнений. То из газет, то самой придумывать. О природе — оно незатруднительно, а если что из техники — надумаешься: в институте нас, литфаковцев, не знакомят с ней». Я, конечно, понял ее, о технике-то она не без умысла. И Никодим Северьянович сразу подхватил: «Точно, Дора Карповна! Мыслимо ли нам отставать от ребят? Я тоже намерен получше познакомиться с устройством трактора». После него и учительница физики, худощавая строгая девица, решила остаться на занятия. Так они вчетвером и вошли вместе со мной в класс и сели на задних партах. А кружковцы — одиннадцать пареньков — сгрудились ближе к столу. Им все в новинку: и мой раскрытый чемодан с инструментами и мелкими частями от мотора, и схемы, которые я развесил на стене, да и я тоже… Знаете, как ребят занимает всякий свежий человек? Они с первого раза норовят заглянуть ему в самую душу. Ребята ладно бы… А вот учителя! При них не вдруг я справился с волнением. На ребят смотрю, а на задние парты не могу поднять глаз: будто они за кругом, каким очертился Хома в церкви. Помните, у Гоголя в «Вие»?

— Как же, как же, — рассмеялся Писцов.

— Очень я был связан присутствием учителей. Все же собрался с духом и начал: «Ребята! Мы так привыкли к трактору, что думаем: это простая штука. Не правда ли? А что бы сказал о нем вот этот пахарь? — показал им картинку из старого школьного учебника. — Тут, видите, две строчки из стихотворения. Мужичок подбадривает свою лошадь: «Ну, тащися, Сивка! Пашня — десятника…» Прежде любой мужичок за целый день распахивал сохой чуть побольше половины десятины — те же полгектара. А трактором за день можно вспахать все десять гектаров и, значит, заменить двадцать мужиков да двадцать Сивок. Так ведь? Недаром в первые годы Советской власти, когда у нас не было почти никакой техники, Ленин мечтал о ста тысячах тракторов для крестьян и верил, что в деревне наступит социализм. А теперь счет тракторам ведем на миллионы. Представляете, как далеко шагнули!» Я положил картинку и прошелся перед столом. Ребята не спускали с меня глаз. Я стал показывать на схемах главные части, а муфточки, клапаны и разные сцепные детали брал из чемодана и подавал им прямо в руки. Вот они вертели да рассматривали их! Кажись, не диковина, а знаете, как занимает всякая наглядность! Даже учителя и те не усидели на задних партах: и им захотелось покрутить в муфтах кольца на роликах да шарикоподшипниках. А я уже без разбора и им, и ребятам втолковываю и втолковываю, что к чему. Никодим Северьянович да учительница физики словом не обмолвятся, только смотрят на меня во все глаза, точно шофер на дорогу. А Зинаида Павловна с Дорой нет-нет да и запишут кое-что с моих слов в свои тетрадки. И у каждого из них я замечал такую же охотку, с какой ребята просились по моему вызову повторно объяснить систему управления. Полагалось заниматься мне не больше часа, а мы для первого раза до того засиделись, что уж начало вечереть. Ребятам хоть бы и не уходить. «Когда опять-то?» — обступили они меня. «Послезавтра, — сообщил им директор. — Будете оставаться через день». Как ушли ребята, поднялись из-за парт и учителя и тоже ко мне. Давай нахваливать меня: «Хорошо провели! Очень доходчиво! Даже по первым сведениям и то полное представление…» Никодим Северьянович снует перед учительницами да, как при детской считалке, мечет рукой с наговором обо мне: «Вот вам, пожалуйста, природный педагог! Даром что без диплома. С нового учебного года непременно к нам! Будешь вести труд. Десять часов в неделю. Мы так составим расписание, что совместительство не помешает твоей основной работе в колхозе». Я совсем потерялся и ему ни да ни нет. А учительницам любо. Зинаида Павловна сразу про свое: «Скоро практические работы. Как приступать к ним, так и горе мне: ребята очень затрудняются в самостоятельном ремонте. А с тобой-то они сумеют…» И девушка-физик тоже: «И мне необходимо изготовить для кабинета несколько приборов. Надеюсь, не откажетесь помочь?..» А сама улыбается дружелюбно. Куда девалась ее строгость. Хоть и был я чуть ли не совсем сбит с толку, все же не мог не обратить внимания: Дора отвернулась от нее и поджала губы. Мне это и на догадку, и не верится. «Неужели уж дает искру?..» Но тогда же убедился, что так оно и есть. Как собрались мы уходить, Дора доглядела, что я оставляю в учительской все свои пособия, и тут же кроме портфеля прихватила в другую руку какой-то рулон, а меня попросила: «Донесите до квартиры мои тетради». Так мы и вышли из школы всей компанией. Директор с Зинаидой Павловной сразу свернули к старинному дому за парком, а мы направились в село. Парк был посажен еще крепостными. От давности липы сделались с вершины до корня полыми, как трубы. Дыр на стволах не сосчитаешь. И в каждую просунешь кулак. Вот какой обстрел учинило над липами время. Но они и сейчас еще держатся стойко: на редкость вязкое и выносливое дерево! По вечерней да предвесенней поре галки подняли в парке ужасный галдеж. «Ох и весело тут!» — взглянула на парк подруга Доры. А я ей: «Какое веселье! Сплошной скандал. Смотрите, что творится…» Совсем невдалеке от нас две галки схватились на лету и заметались между стволов. А потом упали на снег и все дрались и барахтались, точно подстреленные. «С чего их так пробрало?» — спросила меня подруга Доры. «Гнездиться начинают, места делят. Видите, одни летают да суются в каждое дупло и по-своему ругают тех, которые уж забились туда и не пускают их: «Нахалки! Нахалки!..»

Писцов рассмеялся.

— Правдоподобно.

— «Потому и бранятся, — уточнил я в тот раз, — что на низах им тесновато, а выше опасно: там хозяйничают желна да филин. С этими не ввязывайся в драку: с первого удара продолбят башку». — «Скажите! — удивилась подруга Доры. — Вы на редкость наблюдательны». Дора молчит, а я радуюсь: нет вернее пропуска к сердцу полюбившейся, как лестное мнение о тебе ее подруги. Невдалеке от парка начинается село. Оно у нас запланировано по старинке: длиннущая улица на два порядка. Избы и старые, и кое-где новые, да и те, как подрубленные, — все под дранкой. Соломы уж ни на одной нет. Почти над каждой антенна. Особую красу придают селу березы. Они перед окнами каждой избы. И не ниже лип в парке. Только верхушки их так общипаны грачами, что вместо веток там одна голизна да кривые вешки. Грачи пока еще не прилетели. Пустые гнезда их чернели на березах, точно накиданные кем-то растрепанные плетюхи. Две девушки у колодца перестали наливать ведра, когда мы проходили мимо. Косятся на нас с любопытством. Одна хохотнула в кулак, и я услыхал: «Как секлетарь». Намеренно занозила меня за мое расположение к чужим, из интеллигенции, а не к ним, своим же колхозницам. И другое крылось в ее словах: дескать, форсит в кожаном пальто, а избе хоть подставляй под застрех костыль. Да, наша с матерью изба здорово прихромнула на один передний угол: до войны отец не собрался со средствами подрубить ее, ну, а я, как уж говорил вам, не думал вернуться из района в Новинское. Чего уж… Это вроде лестное «секлетарь» задело меня, что булыжина пропашник, и сразу испортило настроение. Ладно, изба наша находилась на другом конце села, и к ней не идти. Однако, как после оказалось, Дора уже видела ее. И даже узнала, что хотя я по договору числился на денежной оплате, а еще рубля не получил на руки и пока только харчился от колхоза.

— Значит, и она тоже с первой встречи с вами что-то уж имела в виду, — не удержался от замечания Писцов.

— А такая хитрая да скрытная! Вот слушайте… Подошли мы к избе Пятновых, у которых она стояла на квартире. Живо обернулась к подруге: «Так я зайду к тебе за блокнотом». Та охотно согласилась: «Ладно».

И оставила нас. Мне было надо проводить ее, да в руках-то у меня тетради. Понимаете?

— Да, очень тонкая предусмотрительность. А про какой блокнот говорили они?

— Про «Блокнот агитатора»: он был нужен Доре для бесед в Ивакине. А сама она не выписывала его.

— Почему?

— Все по той же причине, по какой даже в школу ходила в поношенном.

— В средствах затруднялась?

— И я так думал поначалу, но разубедился тем же вечером, как зашел к ней по ее приглашению. Изба была срублена на две связи: летняя и зимняя. В летней — русская печь, а в зимней — «столбушка». Отапливались одинаково. Дора занимала зимнюю. Бревна здесь еще не потеряли желтизны. Розаны в кадках выросли от полу до потолка и очень заслоняли окна. На стенах фотографии, плакат и часы с гирями. А над зеркалом китайский бумажный диск, весь в ячейках, как сот, и с зубцами вокруг. Даже в полутемках пестрит. Неплохая была квартира у Доры и с ходом только через сени. Ни ты хозяевам в докуку, ни они тебе. Да и хозяева такие, что лучше и желать нельзя: тетка Феня и ее хворая свекровь. Моей матери они как-то приходились сродни. Тетка Феня тоже овдовела в войну. Двух дочерей уж выдала замуж и сама вела дом. Не успели мы с Дорой войти, как и она на пороге: услыхала и явилась. Поклонилась мне свойски, приветливо и обернулась к Доре: «Что так поздно сегодня? Али опять совещание? — И, не дожидаясь ответа, сказала: — А у меня битых два часа сидит Татьяна Жогина из Звернихи. Вас дожидается: хочет потолковать о своем сынишке. Позвать ее?» — «Нет, лучше я сама, — сказала Дора. — Пусть подождет». Тетка Феня вышла. Дора сняла пальто и повесила на гвоздь в стене. Потом, должно уж по привычке, принялась оправлять на себе зеленый джемпер. А он повыносился и так сел да окоротал от стирки, что едва прикрывал пояс черной юбки. Джемпер она без труда приспустила по талии, но с рукавами справилась не сразу. Натянет рукав до самых пальцев, а он, как резиновый, опять поднимается почти до локтя. А руки белые и словно точеные. Пока она перед зеркалом взбивала челочку над лбом да малость прихорашивалась, рассказала мне про ученика, мать которого дожидалась ее. Он третью неделю лежал в больнице: скатился на лыжах с берегового крутика и сломал ногу. «Не знаю, зачем она ко мне, — покачала головой Дора и сказала: — Посидите здесь, если располагаете временем. Я хочу попросить вас об одном…» — «Пожалуйста!» — обрадовался я. Она вышла, ей, видно, было ни к чему, чтобы я зажег лампу, что стояла на столе между книг и тетрадей. Две тетради лежали раскрытые. На одной сверху промокашки — авторучка. Не иначе, все это оставалось еще со вчерашней ночи. Я заглянул в тетрадки, признаться, больше из любопытства, чем от нечего делать. При сумерках с трудом в той и другой прочитал: «Рога трубят, псарей зовут…» Перелистал тетрадки до начальной страницы. И тут увидел одинаковый, как и стишок, заголовок, написанный крупным почерком: «Контрольная работа по основам силлабо-тонического стихосложения заочницы…» На одной фамилия Фаины Марковны, на другой — Доры.

— Кто это Фаина Марковна? — поинтересовался Писцов.

— Учительница районной средней школы. Я много раз бывал в Доме культуры на ее лекциях по литературе. Ни в какие записи не заглядывает. Все от себя, все по памяти. В ее тетради под контрольной работой было проштамповано: «отлично». Дора не полностью списала с чужого — оставалось, пожалуй, еще на целую ночь. Меня, конечно, озадачило, для чего эта копия, но больше занимало знакомство и деловая связь Доры с видной учительницей. Фаина Марковна кому угодно в авторитет, недаром за неделю перед тем ее выдвинули кандидатом в депутаты областного Совета. Я положил тетради, как они были, будто не касался их. Тут вошла тетка Феня. «Вот так раз! — вроде удивилась она. — Сидит в потемках, точно прежняя сваха, чтобы от улицы наутайку… — И сама при тех же потемках вдруг навалилась на стол и дохнула мне прямо в лицо. — Почто зазвала? — пытливо спросила меня про Дору. Оглянулась на дверь и, не дожидаясь моего ответа, заговорила почти шепотом: — Воздержанная барышня, не похаешь. Что ни живет у меня — вижу с первым тобой. И не только здесь, даже у крыльца ни с кем не стояла. Вот тебе невеста-то! — сразу точно окунула меня в теплую воду.

Еще раз взглянула на дверь и опять давай мне нашептывать наскоро: — Наши деревенские ей, видно, ни к чему. Надо думать, что ее не тянет к ним. Иначе, навела бы форс: ведь у нее нарядов, хочешь знать, — шкаф ломится. Я раз ночевала у них, как ездила в город. Показывали. Зимнее пальтецо — загляденье! Сукно зеленое, не хуже бархата. Воротник черный, из самой дорогой цигейки. Демисезонных у нее два. А платьев разных такой комплект — веревок не хватит, ежели развешивать на проветривание. Одна дочка-то — через то и неотказно ей ни в чем. Да и бережливая. Такой, что ни заведи — не в убыток. А отец с матерью только для дома и живут. Уж сам-то скупой — кровь из зубов! Он плотник. Работает больше здесь. Ему ведь знакома вся округа. Они раньше жили в Беричевке. В город переехали не так давно, года четыре назад. Дору-то прислали к нам. Нынешним летом думает кончить институт. «Как, — говорит, — получу диплом, так и переведусь в городскую школу». Оно, знамо, при доме да при родных на что способнее. Но ей и у меня ни в чем не притеснительно. Верно, я строгая, люблю порядок и настою на своем. Я с первых дней оговорила ее за сухомятку. Дело ли — один чай да хлеб? Деньги сбережешь, а ноги протянешь. И как зазвала ее тогда же обедать вместе с нами, так с той поры только стучу в стену, чтобы шла, не дожидаясь приглашения. Третья ложка меня не разорит. Да и свыклись мы с ней. Она нам как своя. Любо то, что никуда ее не тянет по-пустому. Только отобедает, сразу садится за тетради да за планы. Потом под вечер, ежеле не снежно да не ветрено, надевает лыжный костюм и идет на улицу, скатится к Яхрусту, пробежит по Омелюхинским вырубкам и вернется, точно из бани али с пожара — так раскраснеется. И опять принимается за свое дело: либо пишет, либо читает».

Высказала мне все это тетка Феня с охоткой заговорщицы и так же неожиданно оттолкнулась от стола, как и припала к нему: «Ведь мне пора на ферму: скоро корм задавать. — И наказала напоследок: — Смотри, не упускай невесту! Она хоть и учительница, а на все горазда: примоется и выстирает почище моего. Всякое дело видит. А что прижимиста и к шкафу льнет, так невелика беда: эти рога можно обломать. И следует! В тряпках-то не только ребенок, любой задохнется…»

Она ушла. Я был в таком состоянии, словно обсыпали меня зерном из бункера: весь вроде связан и сам не свой. Знаете, как действует на нас догадка посторонних о наших чувствах, да вдобавок к тому — их советы. Вернулась Дора. Она зажгла спичку и сняла с лампы стекло. «Беспокоится за Васю: не отстал бы в учебе, — сказала про то, зачем приходила женщина. — Он из моего класса. Надо завтра поручить двоим-троим из ребят помогать ему: будут навещать в больнице и объяснять задания».

Она засветила лампу и сказала: «Вы знаете…» Но тотчас осеклась: это она увидела в моих руках тетради — свою и Фаины Марковны. Я тоже очень смутился, так как не мог понять, каким образом они очутились у меня. «Зачем вы их?» — стеснительно спросила Дора и глядела на тетради так, как старшеклассница на отобранный у нее любовный стишок. «Извините, — говорю, — это я так, сличал почерки». Тут же положил тетради на стол, а сам вместе со стулом отодвинулся от стола, хотя это было теперь ни к чему. Дора тоже без надобности перенесла тетради на полочку в углу, где вместо икон находились книги. «Мой, конечно, хуже, — со вздохом сказала про свой почерк, прошла к печке и прислонилась к ней, грея спину и руки. — Не торопясь, я тоже пишу красиво, но не до того, надо отсылать работу, срок уже кончается. Задержалась не из-за себя; никак не могла найти материал по теории поэзии. В библиотеках бесполезно спрашивать: всегда на руках. Хорошо, что выручила меня Фаина Марковна. На днях нас, учителей русского языка, вызывали на ее показательные уроки. В перерыв зашел разговор о заочной учебе. Я пожаловалась на отсутствие пособий. А она такая славная! Зазвала меня к себе на квартиру и дала ту тетрадь», — кивнула Дора на полочку.