Чтение онлайн

– Я родился 17 сентября 1924 г. в д. Ольшанка Барановского района Житомирской области. Отец у меня был кузнецом, но его репрессировали в 1937 г. Дело в том, что он научил другого человека кузнечному делу, но ученик отплатил отцу черной неблагодарностью: он хотел занять место кузнеца и потому донес на отца. Причем пришли и забрали отца, ничего нам не сказав, куда мы потом ни писали, везде глухо, нигде ответа нет. Отец был участником Первой мировой войны, но рассказывать об этом не любил, зато учил нас работать и за скотом ухаживать, в огороде копать, а также свою специальность мне передавал, я у него почти все перенял. Но из-за ареста отца так и не довелось мне стать кузнецом, хотя я и проработал в кузне 3 года. Тогда вообще работы не боялись, одновременно с обучением кузнечному делу я также пас коров, свиней и коней. До 1941 г. я окончил 7 классов, только экзамены летом сдали, как я снова стал работать. У нас в деревне был тракторист Савицкий, хоть он и на тракторе работал, но по каким-то причинам он получил коней и пас их, я был с ним в качестве помощника. Недалеко от деревни был лес, относившийся к нашему колхозу, так мы туда гоняли коней, они там сами паслись, их только стреножить надо и все. И вот как-то утром пришли мы с Савицким к лесу, забрали оттуда коней и пригнали в деревню, после обязательно надо было их почистить, мы взяли щетки и гребни и быстренько все сделали, после Савицкий мне говорит: «Можешь идти домой». Я, конечно, обрадовался, так как выходной выдавался нечасто, должен вам сказать, что 1941-й трудным был годом, мы голодали, потому что отца забрали, а в семье осталось пятеро детей, и мама не могла нас всех прокормить. Хотя что уж скрывать, тогда не одни мы голодали, многим семьям трудно приходилось. Считаю, что это было сделано искусственно, потому что в городе оставался и хлеб, и мука, можно было съездить туда и все в деревню привезти. У нас же тогда в Ольшанке ничего не было, даже магазина или телефона, жили мы как волки в лесной чаще. Так вот, только я пришел домой, только подошел к дверям, как вижу – 4 самолета с черными крестами на крыльях пролетели над деревней. Захожу в хату, мама уже встала, я ее спрашиваю:

– Мама, что это за самолеты пролетели с черными крестами?

– Я не знаю, сынок.

Ну, и правда, что она могла знать, откуда. Мама продолжила:

– Сегодня воскресенье, я поеду на базар, там и узнаю новости.

Базар наш располагался в 8 км от деревни. Причем все называли его по-старинному Романов, хотя поселок и переименовали в Дзержинск. Возвращается мама оттуда и нам рассказывает:

– Прямо на базаре вылез на машину какой-то человек, видимо, диктор, и объявил всем, что началась война, немец пошел на Россию.

Так я узнал о начале войны. Но в первые дни было спокойно, мы продолжали пасти коней до тех пор, пока в деревню не зашли фрицы. Перед этим через Ольшанку отступали наши войска, и даже много частей так отходило, но кто видел колонны, кто и нет, наши предпочитали идти ночью. Были они с какими-то смятыми лицами, сами желтые, в общем измученные люди. Им в первые дни очень тяжело пришлось, была неразбериха, а вот немецкая разведка хорошо работала, к нам в деревню тоже заходили какие-то очень подозрительные гражданские, черт его знает, кто такие. Но хорошо помню, что все они четко просили: «Дай молока!» И вот слово «молоко» они выговаривали как-то не так, как надо. Знаете, видно было, что это чужие люди. Даже мама мне говорила:

– Это какие-то иностранцы.

А я уже в курсе событий, думаю, что, может, шпионы какие-то. И действительно, это была немецкая разведка, т. е. те же самые шпионы, они все в округе так разведывали.

В итоге пришли в деревню немцы, но они у нас в Ольшанке никого не тронули. Были у нас и полицаи, но они тоже никому ничего не делали. Вот чужие, настоящие немецкие пособники из другой деревни, те могли набедокурить, а свои ничего плохого не делали. Наверное, из-за наших полицаев за всю оккупацию в деревне так ни одного жителя и не расстреляли. Но такими были далеко не все, старостой, к примеру, был немец Лешин, он руководил сразу тремя деревнями: Голубин, Нима и Гендриховка, так тот бил людей, сволочь. Немцы в Ольшанке гарнизоном не стояли, но один раз зашли большой группой, забрали колхозных быков и коров, зарезали, быстро мясо приготовили и ушли. Я в оккупации дома сидел, помогал матери по хозяйству, потом в 1943 г. пошел я как-то стричься к соседу, дело было в субботу, он мне только полголовы простриг, как тут заходит товарищ, с которым мы в школу вместе ходили, только был старшеклассником и раньше меня закончил. Причем вошел он с автоматом и сказал мне:

– Надо показать нам Козыревскую линию.

А что такое эта линия? Лес прорежен широкой прогалиной до самого лесничества и кругом насыпь. Я как был с недостриженной головой, так и остался, они меня сразу же забрали, чтобы я показал место. Мы пошли туда, линия как раз выходила недалеко от деревни в конец леса, там все поросло кустами, в итоге мы вышли на поле, где росла ольха, я не знал, чего они туда хотели пробраться. Оказалось, что полицаи забрали скот в Романове, и как раз по этой линии пасли его, они тут же этих полицаев тихонечко захватили, позабирали оружие. После этого мы забрали скот и пригнали к Ялме, где стояли партизаны в деревне. Как мы скот пригнали, наконец-то достригли меня у одной тетки, но тут партизаны товарища моего арестовали, потому что выяснилось: он был изменником, бежал из отряда и сейчас думал вроде как назад незаметно пробраться. Но его поймали и как изменника Родины расстреляли. Раздели, поставили к сосне, и из пистолета заместитель командира отряда товарищу в затылок выстрелил. Со мной же побеседовал командир отряда Задорожный, в результате меня записали в отряд. Тут не спрашивали, хочу я или не хочу, оставили в партизанском отряде и все. Определили меня в конную разведку в партизанах.

– Как вы в первый раз увидели немца, будучи в партизанском отряде?

– Послали нас в разведку к железной дороге, мы подобрались к полотну, подождали, и вот встал поезд, из одного вагона слез немец, вооруженный, там недалеко стояла будка со связью, мы должны были также и связиста ликвидировать. Причем там был не телефон, а рация. Я увидел, что немец совсем открытый стоит, и говорю командиру группы разведки: «Дайте, я его застрелю». А он знал, что я очень хорошо стреляю, потому сразу разрешил мне. Ну, я раз-два, прицелился и сразу наповал немца сразил, начался переполох, а ведь в помещении связи дежурный был, он выбежал, его я тоже пристрелил.

Вообще же в конную разведку мы ходили часто, через каждые 4–5 дней, хотя бывало и такое, что только через неделю отправляли. В группе разведки постоянного состава не было, посылали по пять, по шесть, примерно до десяти человек, но могли даже по четыре или вообще вдвоем отправить. Меня определили в отделение, в котором было девять человек, а во взводах отряда по 80 человек или меньше, где как. Всего в отряде насчитывалось 1500 человек, мы как разведчики постоянно общались с командиром отряда и начальником штаба Поляковским, политрука же группы даже не видел. Вооружен я был автоматом и гранатой РГД, также ножи были, кто какой имел, у одного был домашний кинжал, которым свиней резали. Кто как вооружался. Вот воевал я в гражданской одежде, но была обязательно красная ленточка на шапке у каждого партизана. В разведке скучать нам не приходилось, как пойдем, так обязательно встретимся с немцами, мы сразу вступали в бой. Но чтобы мы наталкивались на крупные части врагов, такого не было, ну, самое большое, взвод, причем они у немцев были разные, в одном три отделения, а в другом взводе вообще всего два отделения. Активность партизанского отряда сильно зависела от потерь, которые мы несли в боях, но вот мы в разведке теряли мало людей, и сами стремились к этому, и даже более того, нам всегда перед выходом командир отряда приказывал: «Сохраняйте живую силу, она нам нужна, чтобы до Чехословакии дойти и там с чехами встретиться!» Кормили очень плохо, бывало, зарежем быка, а соли не было, пшено только. Попробуйте со свежим мясом и пшеном сварить суп, да еще без соли – отвратительно и невозможно его есть, раз-два поешь, и рвать тянет. Но если ты поехал в деревню, то Бог тебя сохрани обидеть мирного человека, к примеру, забрать у него буханку хлеба или еще что. Белье ты имеешь полное переодеть, так как нуждаешься, а вот по продуктам запрет. Но мы как зайдем, люди сами нас кормили, и в торбу нам еще запас давали, мы же для них свои были, освободители от немцев. Мирные жители к нам очень хорошо относились, хотя попадались и сволочи, которые до последнего часа оккупации стояли за немцев.

Потом меня перевели из группы конной разведки в подрывники, там мне довелось участвовать в подрыве моста. Дело было так: мы подкрались к объекту, тихо-тихо, как кот к мышам подкрадывается, у нас были финки, автоматы, гранаты, нас хорошо на задание вооружили, и видим двух часовых, понаблюдали и решили снять их в тот момент, когда они проходили в конец моста. Порезали их, подложили две мины и очень удачно мост взорвали, будто и не было его здесь. Всего же мост охраняли шесть человек, остальных мы побили в будке сонных. Вообще у немцев была специальная будка возле каждого моста, они там и сидели, и спали все время. В это время наш отряд дошел по немецким тылам через Польшу до самой чехословацкой границы, недалеко от которой я сильно заболел тифом, оттуда, уже не помню как, попал домой.

И вот в 1944 г. я пришел к маме домой, только выздоровевший, и тут же через неделю мне пришла повестка, почерк был знакомый, это девка писала их, она была секретарем поселковым. Надо собираться, мама мне харчей в дорогу приготовила, с собой взять. Медкомиссию прошел, признали меня годным и всех призывников отправили в Гвардейский район, там нас обучили немного, танк показывали, даже учили, как вести его надо, машину изучали, а вот использовать гранату и винтовку я научился еще в партизанах. В итоге меня направили в Уральский танковый добровольческий корпус, в 7-й отдельный мотоциклетный разведывательный батальон. Там меня обучили ездить на мотоцикле, мы-то в деревне умели только на конях ездить. Наш батальон получил из Америки «Харлеи», я попал на одиночку, который всегда первым шел в разведку.

Первый бой на фронте для меня произошел в деревне Кляйнкрихен в Германии, мы двигались по дороге, и тут немцы по нам ударили из засады, но наша группа не растерялась, мы открыли сильный ответный огонь и разбили немцев. Нас как разведчиков вообще очень хорошо вооружали, у меня всегда был с собой автомат, гранаты и бутылка с горючей смесью. Мы же идем в разведку, можем столкнуться с танками, поэтому надо иметь возможность их поджечь. Надо сказать, что с танками я не сталкивался, хотя видеть их приходилось. Вскоре я был награжден орденом Славы III степени за разгром немецкой транспортной колонны. Получилось все довольно просто, мы нарвались на отступающих немцев, у нас были пулеметы, выбрали удобную позицию, и из засады разбили всю колонну от и до. В числе немцев оказался один власовец, который нам сразу сдался. Этого изменника, казаха по национальности, мы в часть привели, он всю дорогу одно говорил, будто он только на машине ездил. Мы заезжаем в расположение, и тут командир наш идет, спрашивает о пленном: «Кто такой?» Как узнал, что это власовец, сразу приказал: «Расстрелять!» Рядом находилась воронка от бомбы, у меня уже в автомате патронов не было, тогда ребята другие выстрелили, где его, собаку, жалеть, и кинули прямо в эту воронку. Расстреляли, не дали ему жить.

Из Германии нас направили в Венгрию, где мне довелось поджечь танк. Это произошло в г. Дебрецен, я сначала увидел стальную махину, сразу нашел старую яму, вскочил туда. К счастью, яма вся заросла травой, я там укрылся, немцы ничего не разглядели, а я тем временем подготовил им подарок – бутылку с зажигательной смесью. Танк мимо ямы прошел, оставалось до него метров 12, тогда я кинул бутылку и попал прямо в трансмиссию, когда бутылка разбивается, огонь образуется температурой в 1000 градусов. Естественно, танк сразу воспламенился, внутри все разогрелось, экипажу дышать невозможно, поэтому фрицы начали вылезать из люков, тогда я их из автомата всех расстрелял. За танк мне дали орден Красной Звезды. Дальше мы пошли в глубь страны, на границе именно мы, разведчики, перебили пограничников, и путь стал свободен, наши войска подошли сзади, начали брать город за городом. Бои были тяжелые, особенно за Будапешт, я в городских боях участвовал, основная проблема заключалась в том, что немцы по нам из окон стреляли и откуда хочешь. Причем в городе оборонялись в основном немцы, были и венгры, но мало. Мы там долго дрались. Атаковали дома следующим образом: сразу простреляем хорошенько, подавим огневые точки, заставим немцев укрыться, а тем временем хлопцы подлезут поближе. И кто как в дом прорывался, особенно удобно было в двухэтажные забираться, потому что в таких домах немцы очень любили на втором этаже сидеть, сверху же им видно все. После того как мы оказались внутри дома, то все, он уже, считай, наш, мы немцев подушили и побили быстро, и новый дом захватывать надо. Почти все дома в городе мы брали в основном штурмом, и где немцы могли тикать через двери или окна, там обязательно стояли два человека с ножами. Самое главное, во время штурма обязательно надо хранить боепитание, стреляешь по 2–3 патрона, там на автомате переводится на короткие очереди или одиночные. Кстати, переключать на наших автоматах режим стрельбы было очень удобно, к примеру, одного немца убили, хорошо, если еще лезут, то быстро перевел на автоматическую стрельбу, и по пять человек скосил очередью. Попадались в городе и эсэсовцы в камуфляжных куртках, мы их в одном доме человек восемь уничтожили, вот они что сопротивлялись, то действительно сопротивлялись сильно. Но мы к тому времени были хорошо вооружены и отлично обучены, потому всегда эсэсовцев побеждали. Больше всего в Венгрии мне запомнилось озеро Балатон, там нас кормили рыбой, до сих пор помню, какая она была костлявая.