Чтение онлайн

Но зато у меня был случай, когда уже я напугал немца. Когда под Ахтыркой мы попали в окружение, то в одном месте я вышел на дорогу, потому что надеялся, что мне все-таки дадут связь. Дорога проходила через лес, где никого вроде не было. Я зашел обратно в лес, и потом, кстати, удалось выяснить, что нас предал лесник. У него в подвале нашли телефон, по которому он передавал немцам наши координаты, но особисты его вычислили и арестовали. Так вот. Вышел я опять на дорогу, смотрю, а прямо на меня идет немец, причем здоровенный такой мужик. Но он тоже увидел меня, присел и даже закричал от страха. А я тоже немного растерялся и пока рвал кобуру, она у меня была очень тугая, он успел убежать.

– А было что-то такое, чего вы боялись больше смерти?

– Как и многие, больше смерти я боялся плена и тяжелого ранения, вернее, беспомощного состояния из-за ранения.

– Многие ветераны рассказывают, что на фронте многие солдаты как-то предчувствуют, что их ранят или убьют. Вас лично такие предчувствия не посещали?

– Думаю, что у человека все-таки есть интуиция на какие-то вещи. Вот я вам расскажу, например, как меня ранило в последний раз.

Где-то в районе Витебска мы готовились к наступлению. Двигались походной колонной, а стоял конец февраля, и по ночам было холодно, а я к тому же ехал верхом и сильно промерз. Приехали на место, где должны были располагаться, развернули палатку, и я лег у печки, чтобы хоть немного отогреться. Но в тот раз я хоть и чувствовал себя смертельно уставшим, но вот почему-то никак не мог заснуть. Почему-то думал, успели ли там мои бойцы развернуть наблюдательный пункт, проложить связь? Ворочался-ворочался, и, думаю, нет. Все-таки нужно пойти самому проверить, потому что утром должно было быть наступление, и моя батарея должна была участвовать в артподготовке.

Взял с собой ординарца, мы пошли на НП и вдруг с опушки леса, про которую разведчики нам сказали, что немцев там нет, по нам начал стрелять немецкий пулемет. Это, кстати, тоже к вопросу о неоправданных потерях. Ведь если бы я только знал, что на опушке есть немцы, то действовал бы совершенно по-другому, но ведь разведчики сказали, что на опушке никого нет. Так что такие потери случались и по объективным причинам.

В общем, моего ординарца ранило в бедро. Я с него стащил ватные штаны, кое-как рану перетянул, и как раз в этот момент меня и тюкнуло… Как потом мне рассказали, это был бризантный снаряд, который разорвался прямо над нами, и осколок мне попал в левую верхнюю часть головы…

Но что интересно. Где-то в семидесятых годах у нас была встреча ветеранов дивизии в Москве. Мы сидели в каком-то ресторане, и в разговоре вдруг один человек упомянул мою фамилию и говорит: «Вот я бы хотел его найти, но говорят, что он погиб при прямом попадании в палатку». Я к нему подошел: «Вот вы упомянули мою фамилию, это я». – «Да как же так, мне сказали, что в палатке все погибли…» Вот так я узнал, что по счастливой случайности остался жив, хоть и был тяжело ранен. А все, кто оставался в палатке, человек пять или шесть, погибли при прямом попадании…

И я вам так скажу. Я был трижды ранен, и все три раза перед ранением я ощущал какое-то такое чувство сильного внутреннего беспокойства и беды, хотя вроде бы и ничем не объяснимого…

– Но вот вы, например, верили, что останетесь живым, что вернетесь домой? Может, мечтали о том, чем займетесь после войны? Верили в судьбу, например, или в Бога?

– Уверенности такой, конечно, у меня не было, но была надежда. И вот я когда иногда оцениваю весь мой путь, причем не только на войне, а вообще по жизни, то у меня создается такое впечатление, что меня действительно как будто кто-то вел и охранял. Все-таки судьба, наверное, ведь сколько было разных случаев… Как, например, так удачно получилось, что у меня в руках тогда оказалась ракетница. Я ведь точно знаю, что в том положении я бы кобуру открыть не смог, она у меня была очень тугая, а так… Или взять, например, тот случай с шахматами. Мы же совсем рядом сидели, каких-то полметра, оба склонились над доской, но осколок достался ему, а не мне…

– Вы этот случай не рассказывали.

– Как-то я находился на своем НП на передовой, было затишье, поэтому мы с командиром роты прямо в окопе решили сыграть в шахматы. И хотя мы были с ним знакомы всего пару дней, но успели даже подружиться. Очень такой симпатичный парень был, то ли Силяков, то ли Силуков откуда-то из республики Марий Эл.

Прямо там в окопе положили доску на ящик из-под патронов, играем, и вдруг внезапный артналет, немцы такое часто практиковали, да и мы потом тоже. И этому парню осколком срезало верхнюю часть головы, причем вся масса мозга упала прямо на шахматную доску… С тех пор я в шахматы не играл ни разу, потому что когда вижу шахматную доску, то у меня перед глазами сразу всплывает эта ужасная картина…

Вообще я вам должен сказать, что дружба на войне – это очень сиюминутная вещь. Особенно в пехоте, где век солдата совсем недолог, поэтому люди просто не успевали сильно подружиться. Но даже смерть близких тебе людей воспринималась совсем не как в мирное время, а просто как данность. Ведь когда почти каждый день видишь смерть людей, то острота переживаний заметно притупляется… И даже, например, когда я убил того немецкого лейтенанта, то вначале как-то нехорошо это все воспринял, что, мол, это я причина его смерти… А потом это прошло, ведь кругом смерть…

– Говорят, что многие солдаты на фронте пересмотрели свое отношение к религии.

– Нет, в Бога я даже на фронте верить не стал. Причем я даже не помню ни одного случая за всю войну, когда бы кто-то из солдат или офицеров как-то показывал свою набожность или хотя бы молился. Мы и не говорили об этом, все-таки нас воспитывали как атеистов. У меня и крестика не было, и я не верил во все эти вещи, хотя, конечно, был крещеный, просто семья у нас была не религиозная.

Единственное, что помню, в одном месте мы переночевали в одной хате, а когда утром уходили, то вышла хозяйка, женщина лет пятидесяти, и перекрестила нас на прощание.

Нет, был еще один эпизод. Когда меня второй раз ранило, то нашу часть отправили грузиться на станции Котлубань, поэтому, чтобы не отстать от своих, я решил остаться в батарее. Даже в санбате тогда не лежал, а долечивался прямо в пути. Каждый день в вагоне меня перевязывали, но когда выгрузились, меня все-таки отправили недели на две в курский госпиталь. Тогда уже все таяло, у меня все бинты намокли, и температура подскочила до сорока градусов. Причем до Курска я километров двенадцать прошел, держась за повозку, потому что в повозке были тифозные, и в нее нельзя было лечь.

В госпитале я сразу прилег, но какой-то молоденький врач меня разбудил и начал меня стыдить за то, что у меня, офицера, шапка повернулась боком… Измерили мне температуру – 40, потом еще раз измерили, уже двумя градусниками – опять 40. Не знаю, может, у него какие-то подозрения насчет меня были.

А после госпиталя мне выдали назначение в другую часть, но я очень хотел вернуться именно в свою батарею, поэтому решил самостоятельно пробираться к своим. И вот тогда, в последнем месте, где мне пришлось ночевать, один старик мне начал рассказывать, что в Священном Писании сказано, что белый ворон победит черного ворона. А утром я проснулся, смотрю, наши ребята. Оказывается, в этом селе и стояла наша часть.