Чтение онлайн

Мы начали хлопотать о приготовлении горячей пищи для солдат. В городе, оставленном жителями, ничего нельзя было достать, но где-то в усадьбе у одного крестьянина нашли вола. Просили за него большие деньги. Между прочим, для этой покупки полку дал сто рублей генерал-майор Филимонов – командир 27-й артиллерийской бригады, так как у нас на руках денег не было. Покупка все же не состоялась. Получен приказ командира 20-го корпуса генерала Булгакова – корпусу оборонять Сувалки, для чего немедленно нашей и другим дивизиям корпуса выступить на указанные в приказе позиции.

Взамен супа (кипяченой воды с говядиной – продуктов не было), купили на эти сто рублей для полка у того же крестьянина сала и разделили его побатальонно солдатам. Таким образом, вместо отдыха и горячего обеда для солдат полк уже в первом часу дня выступил из казарм на свою позицию (на фронт деревни Полюли, высота – пункт у деревни Бялороги), куда и прибыл около шести часов вечера. Когда колонна втягивалась в лес, над нею кружил немецкий аэроплан, а вдали, в направлении к Тартаку, слышалась артиллерийская канонада и сильная ружейная и пулеметная стрельба. В боевую линию назначены были 3-й и 4-й батальоны, 4-й батальон (то есть две сводные роты) занимает позицию от высоты до шоссе, левее высоты – 108-й Саратовский полк и 3-й батальон от шоссе до деревни Полюли (включительно), в резерве 1-й батальон, то есть 3-я и 4-я роты. Знамя было передано мною, по приказанию командира полка, из 16-й роты, назначенной в боевую линию, в 3-ю роту, оставшуюся в резерве.

Когда мы, уже в темноте, занимали свои участки и рыли окопы, по шоссе на Сувалки мимо нас начался отход 115-го Вяземского и 116-го Малоярославского полков. На санях везли много раненых после боя этих полков у деревень Рудка – Тартак – Марьянка. Проходившие мимо нас офицеры-вяземцы сообщили, что немцы в этом районе после тяжелого боя отброшены.

Около девяти часов вечера получен новый приказ свыше об отступлении нашей дивизии обратно к городу Сувалки. Около одиннадцати часов вечера полк в темноте стянулся с позиции и начал отход к городу Сувалки.

2 февраля.

Около часа ночи полк прибыл в Сувалки. Была темная тихая ночь. Дождь прекратился. Долго-долго, чуть ли не до рассвета, формировали на главной улице-шоссе колонну в три ряда. Вся артиллерия и обозы – посередине шоссе, а по обеим сторонам шоссе – пехота вздвоенными рядами. Предполагали, что сейчас же за Сувалками неприятель атакует нас, и такой штурмовой колонной хотели пробиваться, спасая артиллерию и обозы. В таком порядке «тройная колонна» и двинулась с рассветом из Сувалок к югу на Августово. Город был тихий и совершенно пустой; дома – большинство с заколоченными ставнями. Я вспоминал пустоту немецких городов, оставленных жителями. Недоставало только пожара! Настроение у нас было подавленное: все мы боялись, что, напрасно потеряв в Сувалках целые сутки, мы не успеем вырваться из окружающих нас лап немецких дивизий.

Как только вышли из города, пошли нормальным порядком, а не «тройной» колонной, причем наш полк скоро свернул с Августовского шоссе в лес на Юрыздыка – Вальне. Не доходя Вальне, мы услышали впереди сильную орудийную и ружейную стрельбу. Полк остановился. Получен приказ занять дефиле между озерами у деревень Данявске и Копаницы. Целый день прошел в занятии полком этих пунктов и ожидании здесь противника. Но немцы здесь себя не обнаружили.

Проходя и останавливаясь в это время по деревням и усадьбам Сувалькии, я видел страдания бедных литовцев-беженцев. Часто приходилось заставать такую картину: целая семья, состоящая из женщин, стариков и детей, узнав о приходе немцев и слыша гул орудий, спешно снимается с родного, насиженного гнезда. На дворе стоит подвода, и в нее быстро бросают нужные и ненужные пожитки; в самой хате – хаос, все разбросано! Бледные, растерянные лица, суета, крики и беготня старших, плач маленьких детей: «Мамите, вокиечай!» (то есть мамочка – немцы!) Какое сердце не дрогнет при виде этого горя!

Некоторым литовским семьям, вернувшимся к себе домой после ухода немцев из пределов Литвы (в сентябре), теперь приходилось второй раз бросать родную землю и спасаться в беженстве от снарядов, пожаров, а мужчинам и от немецкого плена. Понятен был ужас, написанный на их лицах при слове «вокиечай». Другие же литовские семьи, не пожелавшие покинуть свой родной очаг, укрывались во время боев в заранее вырытых ими окопах, или погребах около своей усадьбы или хаты, или в лесу. Здесь, впроголодь и под постоянным страхом увечья или смерти от взрывающихся снарядов, и проживали они, пока бой не переносился от них дальше.

Среди этих страданий и лишений, а часто и потери всего имущества, не подозревали тогда литовцы, что ровно через три года (тоже 16 февраля н. с. 1918 года) их вожди-патриоты объявят независимую Литовскую Республику и что после признания ее всем миром снова возродится и окрепнет славное государство Литовское!

3 февраля около двух часов ночи был получен приказ об атаке 108-м полком деревни Серски-Ляс, занятой немцами (схема № 4). Нашему полку приказано поддержать его энергичной атакой. Роты начали стягиваться из разных участков позиции (дефиле между озерами у Копаницы и Данявске и с дороги на Таболово), и к семи часам утра полк построился в походную колонну. Около 8 часов 15 минут утра полк пришел к опушке леса у деревни Серски-Ляс. 108-й Саратовский полк уже ждал нас там. Оторвавшиеся от своего полка во время боя в Роминтенской пуще две роты ирбитцев по приказанию командира полка влиты в наш полк в состав 1-го батальона. Таким образом, 3-я и 4-я роты и эти две роты составили уже четырехротный батальон, подчиненный полковнику Крикмейеру (бывший командир роты юнкеров Виленского военного училища, прибывшей в наш полк в конце декабря).

Вскоре последовал приказ начальника отряда полковника Белолипецкого (командир 108-го полка) обоим полкам атаковать деревни Серски-Ляс и Махарце, занятые немцами (53-я пехотная дивизия). В боевую линию назначен был 3-й батальон (полковник Соловьев). В резерве оставались 1-й батальон полковника Крикмейера и остатки 4-го батальона под моей командой. 3-й батальон, продвинувшись к опушке леса, принял боевое расположение, имея в боевой линии 9-ю, 10-ю и 11-ю роты, а 12-ю в резерве. Две роты ирбитцев – правее 3-го батальона.

Одновременно, ввиду полученных сведений о движении противника из Августово к деревне Серски-Ляс, начальником отряда приказано было выставить на шоссе, фронтом к Августово, отряд из двух рот при орудии. Отряд этот был сформирован из 12-й и моей роты и расположен по обеим сторонам шоссе (12-я рота – капитана Соловьева – левее, а моя правее шоссе), и на самом шоссе поставлено одно орудие 3-й батареи.

В это время, по личному приказанию командира полка, командиром 3-й роты поручиком Кульдвером снова было снято с древка полковое знамя. Древко с серебряной Георгиевской скобой было зарыто здесь же, у опушки леса, а знамя вручено было командиром полка на хранение поручику Кульдверу под его личную ответственность на все время до прихода полка в Гродно. Если же полку не суждено будет пробиться к Гродно, то поручику Кульдверу вменялось в обязанность употребить все средства к сохранению знамени.

Саратовцы первые завязали бой. 3-й батальон выдвинулся вперед и залег в лощине, не доходя отдельного домика у шоссе в западной опушке деревни Серски-Ляс. Наша 3-я батарея, стоявшая у опушки леса, открыла шрапнельный огонь по деревне Серски-Ляс и вскоре зажгла несколько строений. Немцы ответили артиллерийским огнем по нашей опушке леса. Здесь был ранен поручик Лагутчик, находившийся при командире полка у батареи.

Как только наша батарея начала обстреливать деревню, 3-й батальон (три роты с четырьмя пулеметами) встал и под сильным ружейным, пулеметным и артиллерийским огнем, без выстрела, двинулся в атаку на деревню. Несмотря на сильный огонь немцев, батальон быстро овладел западной опушкой деревни и их опорным пунктом, и через полчаса деревня Серски-Ляс была уже в наших руках.