Чтение онлайн

И такая старица прислала мне письмо:

Это благословение и утешение в моей скорби, словно с того света присланное, произвело на меня глубочайшее впечатление! В самые тяжелые минуты плена я перечитывал эти строки и следовал советам схимонахини Евтропии, познавшей тщету всего земного… «Здесь скоротечно, а там вечно!»

Проволочные заграждения, устраиваемые нашим комендантом вдоль короткого тротуара от главного здания до манежа при каждом вечернем Богослужении, его нелепые предположения – не копает ли подкоп священник, скрываясь в алтаре, – смешили нас сильно, но, как это ни странно, а натолкнули кое-кого из нас на мысль бежать именно через церковь-манеж.

Первый офицер, удачно бежавший здесь, был Генерального штаба капитан Черновецкий.

Он помещался в то время в одной комнате со мной. Из его рассказов я узнал, что он за неделю до войны повенчался с горячо любимой девушкой. Война нарушила их медовый месяц, но все-таки они, хотя изредка, но могли встречаться, а вот плен уже надолго разлучил их! Получая от красавицы – молодой жены (фотографию ее он мне показывал) письма, в которых она изливала свою тоску и отчаяние от разлуки с ним, капитан Черновецкий очень волновался и не находил себе места, чтобы успокоиться. Он целые ночи не спал и в волнении ходил по комнате, как сумасшедший. Однажды в задушевной беседе со мной он признался, что, согласно последнего письма жены, за ней усиленно начал ухаживать его бывший соперник, который еще раньше, чем он, добивался ее руки… Страшные муки ревности, видимо, сильно мучили бедного капитана, и он решил бежать.

Капитан Черновецкий хорошо владел немецким языком и уже раздобыл настоящие немецкие деньги, продав немцам за бесценок золотое кольцо; костюм рабочего был приготовлен. Мы составили с ним план побега через манеж-церковь ночью, но после вечернего Богослужения. Ежедневно манеж после вечерней поверки запирался немцами до утра, но по субботам, перед всенощной, часов в пять с половиной вечера немецкий караул, развесив проволоку от крыльца к манежу на дворе, снова открывал манеж и впускал меня как ктитора приготовить все, что нужно внутри здания для Богослужения. Впустив меня в манеж, караул уходил опять в главное здание, и уже только в шесть часов выпускал оттуда священника и офицеров, идущих на Богослужение в манеж. Являлись: переводчик и один караульный солдат в каске для наблюдения за молящейся публикой. Между прочим, снимать с головы каску во время Богослужения караульные солдаты отказывались, и это нас сильно возмущало.

Так вот, в эти полчаса до Всенощной, когда еще никого в манеже не было, капитан Черновецкий пришел ко мне с нотами и пачкой свечей для церкви, якобы забытыми мною в комнате; немцы, ничего не подозревая, пропустили его в манеж.

Снял Черновецкий шинель и очутился в костюме немецкого пейзана. Я, спрятав его шинель, помог ему взобраться при помощи двух столов и веревочной лестницы через открывающийся люк – на чердак. Угол манежа, где мы все это проделали, не был видим из главного здания. Я пожелал беглецу успеха, и люк захлопнулся.

Быстро навел я порядок в манеже, да уже и время было: со двора входил священник (я его не посвящал в этот побег), переводчик, караульный в каске и за ними – пленные офицеры.

После всенощной, когда все молящиеся ушли, караул вместе со мной по обыкновению обошел весь манеж, особенно внимательно осматривая алтарь и пол (нет ли где подкопа) и, выйдя из манежа, как всегда, на ночь заперли его.

Позднее, уже в Литве, капитан Черновецкий рассказал мне, как он бежал из манежа.

Ночью, перед рассветом, когда часовые во второй наружной линии прекращали свой обход вокруг лагеря, Черновецкий удачно, по веревочной лестнице, через слуховое окно, спустился с чердака и в заранее намеченном месте пролез под проволочным заграждением, и, таким образом, очутился на свободе. В дальнейшем своем маршруте он все равно был пойман немецкими жандармами почти на границе Австрии и водворен был в репрессивный лагерь.

В нашем лагере немцы так и не узнали, что он бежал через манеж, потому что в тот же день, в субботу утром, бежали два офицера из немецкой бани, где они группой мылись; немцы поймали их скоро и были убеждены, что и капитан Черновецкий бежал тоже из бани.

Удачный побег капитана Черновецкого через церковь привлек других смельчаков последовать его примеру, но, к сожалению, составился у них другой план: словно оправдывая опасения майора о подкопах в церкви, они именно начали внутри манежа рыть подкоп, для чего осторожно разобрали в одном месте пол, причем искусно скрывали вход в него, каждый раз ставя там тяжелый шкаф.

Медленно, с большим трудом копали землю примитивно сделанными из тонких досок лопатами. Тонкие дощечки (фанеру) немцы разрешали покупать военнопленным для их работ по выпиливанию по дереву, чем в плену многие из нас увлекались.

Хотя копание подкопа велось очень маленькой компанией офицеров «в секрете», но скоро почти весь лагерь знал об этом: слишком трудно было вообще, при такой тесной совместной жизни пленных, сохранить какую-нибудь тайну. И действительно, глубокий узкий подкоп уже доведен был до наружной стены манежа, как однажды немцы передвинули шкаф во время уборки; и, таким образом, подкоп был обнаружен, но виновные не найдены. Манеж был закрыт, и Богослужение пришлось перенести опять в столовую.

Как репрессия за этот подкоп и побеги – последовало запрещение прогулок. Но прогулки эти и так мало доставляли удовольствия; группу офицеров на прогулке сопровождал каждый раз, кроме переводчика, конвой, и это отравляло все удовольствие прогулки. Вид вооруженных солдат все время напоминал о плене, особенно о первом нашем «пути в плен»… Да и дождливая осень не располагала к прогулкам на лоне природы…

1 октября я получил письмо от своего отца с извещением, что семья моя из Вильно в спешном порядке эвакуирована в Москву, где и устраивается на жительство. Все здоровы, но из письма отца видно, что много горя перенесли с этим беженством: потеряно почти все имущество, потому что вещи, которые успели привезти из квартиры на вокзал в Вильно, в суматохе не были погружены на поезд с беженцами и, очевидно, пропали; обстановка и мебель квартиры в Вильно тоже оставлены на произвол судьбы. Я об этой потере особенно тогда не горевал, радуясь, что жена и дети здоровы.

Тусклая, монотонная жизнь нашего лагеря была неожиданно, как лучом солнца, освещена посещением русской сестры милосердия, о приезде которой комендатура известила нас еще накануне. Стало известно, что в Германию прибыли для посещения своих пленных три русские сестры милосердия, в том числе вдова трагически погибшего в Восточной Пруссии генерала Самсонова (командира Второй армии); она, между прочим, хотела разыскать могилу своего мужа и перевезти тело его в Россию.

Сестра милосердия, посетившая наш лагерь, была П. В. Казем-Бек. Ее сопровождал представитель Датского Красного Креста.

Восторженно, с цветами в руках, мы встретили эту симпатичную добрую даму. Ведь это была первая женщина, переступившая порог нашего заключения! Оторванные войной и пленом от своих матерей, жен, сестер и невест, мы все сильно тосковали по женской душе, по женской ласке! А посетившая нас сестра милосердия привезла всем нам привет от Родины; она рассказала нам, что там дома делается и какие новости на фронте. От нее мы узнали, что русская армия, не имея снарядов (это оказалось правдой), штыками остановила наступление немцев.