Чтение онлайн

Подходит Скребнев:

— Слушай, у меня не осталось управленцев. Последнего ранило на переправе.

Остались вдвоем с Мозалевским. Дай мне пару человек.

— Погоди. Как это дай? Возьми у старшего на батарее Каштанова.

— Связывался с ним. Он не хочет брать из расчетов. Говорит: огневиков быстро не подготовишь. Жди пополнения.

— Сам посуди, я отдать своих ребят не могу. Как на меня будут смотреть мои же подчиненные, если я начну раздавать людей?

Неудача Скребнева объяснялась просто. Он-таки выбрал и оборудовал НП в первой траншее. Наблюдательный пункт был отчетливо виден. Оказался прекрасной мишенью, по которой противник долбанул прямой наводкой. Комбат отсиделся в блиндаже. Находившиеся рядом в траншее связисты, разведчики попали под обстрел.

Двигаемся ночью. Соприкосновения с противником нет. Это не лучший вариант.

Как бы не напороться на засаду.

Форсирование Венты в ноябре 1944 г.

Утро. Батальон разместился на пересечении лесной дороги и просеки. По дороге двигается конная повозка с кухней. Повар на мгновение притормаживает:

— Где батальоны семнадцатого?

Локтевой связи с 1117 полком нет. Толком никто не знает. Кухня проезжает вперед и вдруг на полном скаку летит обратно:

— Немцы!

Испуганный возглас обеспокоил. Но как-то не сразу привел в чувство.

— Где? И почему они выпустили повара с кухней? Дали ему развернуться и ускакать?

Буквально через минуту — две немцы, подобравшись вплотную, открыли плотный огонь. На пятачке остались командир роты с группой солдат и станковым пулеметом, я с разведчиками и связистами.

Наши снаряды рвутся за спиной у наседающих немцев. Мешает лес. Если уменьшить прицел, снаряды, задевая за верхушки деревьев, начнут рваться над нашими головами.

Связь работает безотказно. Сидим плотно. Немцы бьют разрывными. Дважды пулями перебивает антенну. Пошли в ход гранаты. Немецкую “колотушку” кто-то успевает вышвырнуть обратно — у нее четырехсекундный временной лаг до момента взрыва.

Положение осложнилось, когда пробило кожух у станкового пулемета. Пулемет замолчал.

Чуть раньше отбили атаку с тыла. Развернули свои огневые средства и врезали. Оказалось — наши! Не обозначив себя, попытались вернуть “пятачок” те, кто в самом начале поспешил его покинуть. “Ура” в лесу орут и наши и немцы. Сразу не разобраться.

Энтузиазм нашей группы на перекрестке просеки и дороги несколько поостыл. Немцы начинают обходить с фланга. Обмениваемся короткими репликами со старшим лейтенантом — командиром фактически сборной полуроты:

— Если обойдут, отбиваться трудно. Пулемет молчит.

Решаем:

— Двинем к своим, в сторону тех, что пытались контратаковать нас с тыла. Собираю людей. Гаврилин ранен. К нему:

— Забрать рацию! Поврежден корпус. Сама рация цела. Указываю направление:

— Двигаться до штабелей дров. Собраться под их прикрытием. Держаться вместе с солдатами стрелковой роты.

Ухожу последним.

Наталкиваюсь на немецкого солдата. Прицеливаюсь. Нажимаю на спуск. В автомате кончились патроны. Достаю пистолет. В этот момент, присев на колено, солдат успевает выстрелить из карабина. Ожог — задело. Ныряю в кусты. Под рубахой, в брюках горячо — кровь. Пуля резанула глубоко, крови много, но кости, кажется, целы.

Подбегает Ложкин:

— Ранило? Куда?

Он и Гаврилин, также раненый, помогают двигаться. На полянке короткая передышка. Перед глазами желтые круги. Что с глазами? Отнимаются ноги. Ребята подхватывают подмышки. Постепенно прихожу в себя. Передвигаюсь дальше сам.

— Ложкин, взгляни. Глубоко?

— Касательное. Кишки не видно.

— Слава богу.

Подхожу к командиру дивизиона. Докладываю.

— Кому сдать командование? Карту? Скребневу? Харитошкин на секунду задумывается.

— Не спеши. Карту давай мне. Бери с собой Гаврилина и двигай на промежуточную. Желаю скорейшего! Возьмешь до медсанбата “фордик”.

Конец войны — самый впечатляющий момент. Для себя мы решили, что все, кончено, когда в ночь на второе мая услышали по радио о взятии Берлина. Нашли непочатый резерв спиртного, подняли бокалы за Победу.

Но что с Курляндской группировкой? Это оставалось неясным. 4-я ударная армия по-прежнему выдавливала немцев из Прибалтики. Их командование эвакуировало старшие возраста — отцов, у которых оставались дома дети. Наши систематические удары по группировке не позволяли перебросить ее в Германию.

Курляндская группировка упорно держала оборону. Мы готовились к очередному наступательному удару. Нашу часть из-под Липайи перебросили восточнее. Накапливали силы для операции.

Незадолго до этого батальон власовцев, стоявший против соседней дивизии, выслал парламентеров. Воспользовавшись отсутствием командира, власовцы решили сложить оружие. Но переговоры и согласования затянулись. Немцы обнаружили неладное. Фланговым огнем отсекли батальон, сняли власовцев с передка и отвели в тыл.

На нашем участке задержали диверсанта — выпускника разведшколы. Нейтралку переходили двое. Но между ними возник конфликт. Вспыхнула перестрелка, один погиб, другого прихватили наши солдаты.

На новом месте полк сосредоточился в сосновом лесу. Разговоры, противоречивые слухи, напряженное ожидание.

— Что происходит? Почему не занимаем боевые порядки?

Командование куда-то уехало. На западе война вот-вот закончится. А наши перспективы? Наверное, придется доколачивать группировку.

В часть я прибыл из госпиталя, где пробыл почти три месяца. Ранение третье по счету. Лежал в эвакогоспитале и ГЛРе. В Шауляе и под Шауляем. Самые добрые слова врачам, медсестрам. И отнюдь не радостные встречи с начальником госпиталя.

Ночная проверка. Не первая.

— Ваши документы? Покажите, что хранится в карманах, под подушкой? Едва сдерживаю себя. Разговор на повышенных тонах.

— Ваши документы на “Красную звезду”?

— Справку размыло в воде, когда форсировали Венту, сидели в залитом доверху окопе.

— Нет документа — не имеете права носить орден. Снимите “Звезду” с гимнастерки.

Фотоаппарата у меня не было. На рисунке госпиталь, в котором довелось лежать.

Майор, начальник госпиталя собственной персоной обшаривает постель. Изымает мои “сувенирные трофеи” — немецкий крест, медаль “300-летия дома Романовых”. Его поддерживает присутствующий при сем контрразведчик.