Чтение онлайн

Что за комиссия, создатель! Восемьдесят лет! Медленный фокстрот! А Алена-то считала, что это она поздно увлеклась танцами и шейпингом!

— А мадам Зерван тоже танцует? Или ей муж не велит? У мусульман, наверное, с танцами строго!

— Наверное, строго, только мадам Зерван никакая не мусульманка. Муж ее, кстати, давно умер, так что она спокойно носит кожаные штаны, гоняет на мотоцикле и все такое. Но она не танцует, ей некогда: у нее тут вечно живет целая куча родственников ее мужа, и она с ними ужасно носится. Я их не выношу! — пылко сообщил Мишель. — Они везде суются, громко говорят, всех осуждают, ужасно возмущаются, что в школах арабским девушкам запрещают носить эти их платки… А кожаные штаны мадам Зерван они воспринимают совершенно спокойно. Я, конечно, не расист, вы не подумайте, — торопливо уточнил Мишель, — но они бывают иногда такие… non compris! Вы понимаете?

— Я понимаю, — кивнула Алена, подумав, что мальчик оказался очень, очень тонкий. Non compris, то есть «несочетаемые» — отличный эпитет в данной ситуации. Скандальные арабские родственники — и невероятный шато… И впрямь несочетаемое сочетание! Надо надеяться, гости мадам Зерван не приводят сюда верблюдов и не разбивают свои шатры в центре парка?

А впрочем, Аллах с ними, с ее арабскими родственниками. У Алены есть заботы поважнее!

— Слушай, — сказала она, — оказывается, я мобильник дома забыла. Вот souillon, неряха.., то есть я хотела сказать, maladroit, растяпа! — И она вдруг вспомнила, как точно так же перепутала эти слова в разговоре с Антуаном около ксерокса в магазине карнавальных принадлежностей.

— Ну, не огорчайтесь, — успокаивающе кивнул Мишель. — Во всяком случае, теперь ничего не надо отключать. А если вам понадобится куда-то позвонить, у нас есть телефон. А теперь пойдемте, осталось две минуты.

И Алена сделала первый шаг в своих новых туфлях…

Они вышли из «магазина», захлопнув за собой дверь, и пересекли лестничную площадку. Она была в длину ровно десять шагов. Каждый шаг из этих десяти Алена воспринимала отдельно.

Да, теперь она понимала, что чувствовала бедная Русалочка после того, как выпила ведьминское зелье и вместо рыбьего хвоста у нее образовались ножки. «Ее нежные ножки резало, как ножами…» Замечательно сказано!

Но, похоже, Мишель ничего не замечает. Вот и ладно. Надо думать, никто не заметит, как Алене больно, как невыносимо, как…

Мишель распахнул перед ней дверь в зал, и тут Алена окончательно ощутила себя несчастной Русалочкой, ради ножек расставшейся со своим чудесным голосом! У Алены голос был не бог весть какой, однако она тоже рассталась с ним, потому что прямо перед ней в классической «пирамидке» танго — прижавшись щекой к щеке — стояли Руслан и Селин.

Этот день выдался для меня хлопотным, а еще мне предстояло ночное дежурство взамен одной заболевшей сестры (уже начинал пошаливать тиф, и хотя мы немедленно отделяли таких больных, все равно были случаи заражения и среди персонала).

Я сидела на стуле в коридоре и клевала носом.

Вдруг послышались шаги, я вскинулась, надеясь: Левушка! Но это был доктор Вадюнин.

— Не спите? — шепотом спросил он, хотя мы находились в коридоре и наш разговор, скажем, вполголоса не был бы слышен в палатах. Я оценила деликатность и ответила так же, шепотом:

— Конечно, нет. А вы почему здесь? Разве Нынче ваше дежурство?

— Новый лазарет. Не привык. Волнуюсь. Хожу, привыкаю. У меня бессонница, — ответил Вадюнин короткими фразами, и мне показалось, что он и впрямь волнуется. — Хотите, идите подремлите, я посижу.

— Что вы! — Я даже обиделась такому предложению: неужели у меня такой безответственный вид, неужели можно подумать, что я способна бросить больных? — Нет уж, спасибо, я никуда не отлучусь.

Он постоял рядом, задал несколько вопросов касательно качества пищи в нашем лазарете (на ужин пригорела каша, но я ему ответила, что это случай редкий, с поваром нам очень повезло, он и сам сегодня переживает больше всех), о чем-то еще, теперь и не припомню, и как-то незаметно разговор перешел на Новочеркасск, на тот случай, о котором я его спрашивала еще при обходе. Он рассказал, что при отступлении Добрармии из Ростова всех новочеркасских раненых, казаков и офицеров, отвезли в их родной город и разместили по тамошним лазаретам, среди мирных обывателей. Их пытались выдать за гражданских больных, однако затея эта с самого начала была обречена на провал. Красные наметанным глазом вычисляли «белую кость» и «нагаечников», как они звали казаков, и немедленно выводили из госпиталя. Кто не мог идти, убивали на месте, ну а выведенных потом расстреляли.

— Когда красные подошли к палате, которую вел я, мне уже было известно о расправе, поэтому я задержал их на пороге и сказал: «Входить нельзя, здесь сыпнотифозные. Вы что, хотите заразиться?» Они не слишком-то поверили, но не решились войти и удостовериться, — усмехнулся Вадюнин. — Конечно, нам повезло, что они не задержались в городе: корниловская армия уже наступала, однако много людей погибло, хотя могло быть и больше. Они никого не щадили, даже женщин. Там, где сестры пытались вступиться за раненых, сестер убивали, а перед этим так мучили… Женщинам лучше не попадаться им в руки.

Я вспомнила рассказы своих сокамерниц в Свийске, но не стала говорить ему о них, а только сказала:

— Да, я знаю. Старший врач дал нам, женщинам, по порции морфия, чтобы не попасться живыми в руки большевиков. Мы ладанки с ним носим на цепочке с крестом.

— Морфий не быстро действует, это не кураре, — почему-то очень сердито сказал Вадюнин.

— Ну что ж, значит, нужно выпить заранее, — усмехнулась я, хотя веселого здесь было мало.

Он все стоял, не уходил.

— Ну как, заговорил ваш солдат? — спросил вдруг.

— Который? А, Девушкин… Нет, все так и твердил одно и то же: сестрица да сестрица. Ничего, я по опыту знаю, что главное — начать. Кстати, он ведь санитар. Его ранило и контузило, когда он из боя офицера выносил.

— Герой… — задумчиво сказал Вадюнин, но мысли его были далеко.

Я посмотрела на часы и встала.

— Ну, пора мне по палатам пройтись и посмотреть, как там.

— Можно с вами? — быстро спросил Вадюнин.

— Отчего же нельзя? Идемте.

Мы начали как раз с той палаты, где лежал Девушкин. Он крепко спал, свернувшись калачиком, выставив из-под одеяла раненую ногу. Я поправила одеяло, мы прошли дальше мимо коек. Палата была большая, мы долго ходили. Наконец вышли. Напротив были две офицерские палаты. Я повернула к ним, но Вадюнин сказал:

— Простите, но я пойду. Вдруг почувствовал, что страшно устал, а завтра мне с утра заступать на дежурство. Хоть пару часов посплю.

— Конечно, прощайте, доброй ночи, — сказала я и ушла в офицерские палаты.

Вернулась, посидела на своем стуле и опять пошла по палатам. Так до утра. Несколько раз смотрела на Девушкина — он все лежал на боку, дышал тяжело, громко. Потом все ровнее, все тише и спокойней.

Утром мы с новой дежурной сестрой, пришедшей сменить меня, вошли в солдатскую палату, и нас встретил шум: сосед Девушкина обнаружил, что тот умер во сне!

Какая тяжелая это была история… Я очень переживала внезапную смерть солдата, я ему как близкому, родному человеку сочувствовала, трогал он меня своими попытками вырваться из немоты и неподвижности, до самого сердца трогал. Не могу описать, как я рыдала…

Но, кроме того, это был большой удар по моей репутации как сестры: просмотрела, как человек умирал… Конечно, часто бывало, что люди умирали во сне, но то были тяжелораненые, на которых смерть свою печать поставила или по поводу которых имелись сомнения в их выздоровлении, а тут… Ну ничего, ничего у Девушкина не было серьезного!