Чтение онлайн

Горы, даже привычные, предстают в совершенно новом обличье. С высоты птичьего полета Земля выглядит очень уютно. Вершины, углубления долин, кратеры и ледниковые языки кажутся игрушечными.

Знакомый Эребус открывался заново. Любопытно было следить за вариациями белизны его толстой ледяной "шубы" - цвет менялся от пронзительно-белого до голубоватого, сгущался и вновь растекался вдаль и вширь. На несколько секунд белый цвет сменили темные скальные породы, обозначились режущие края кратера, и вот он уже предстал целиком. Я впервые видел его очистившимся от дыма. Огороженное вертикально поднимавшимися стенками днище было выстлано грязновато белым снежным покровом. В восточной части кратера зияло довольно большое круглое отверстие, откуда тянулась серая струйка дыма: это был активный колодец, известный мне по аэроснимкам. Огненного расплава, о котором рассказывал Филип Кайл, заметить не удалось. Может быть, его вообще нет?.. Правда, стекло иллюминатора, несмотря на то что я яростно тер его, успело покрыться изморозью, и я мог просто не разглядеть красных пятен, которые Фил наблюдал в прошлом году. Ладно, скоро увидим!

Мы подлетели к пологому восточному краю, где могла еще сохраниться протоптанная нами тропа Пилот заложил широкий вираж, и впереди мелькнули по очереди ледяные панцири Терра-Новы и Террора, голубые воды моря Росса, круглый щит Бэрд и торчащий Клык в окружении сползающих с Эребуса ледников. Я нахлобучил шлемофон и по внутренней связи попросил летчика пройти на малой скорости над седловиной. Лед выглядел ровным, но мне хотелось засечь скрытые трещины. Ставить палатки надо было в максимально безопасном и по возможности защищенном от ветра месте. Повсюду виднелись заструги - глубокие рытвины с острыми краями, выметенные пургой в снегу. Сверху они напоминали вспаханное поле с белыми параллельными бороздами.

Один круг, второй, третий. Никак не удается отыскать идеальной площадки. Решаю обосноваться прямо в центре седловины. Ветры здесь, конечно, будут сильные, как на всяком горном перевале, но в сравнении с опасностью, которую представляют замаскированные хрупким настом трещины, это неудобство можно считать терпимым. Лед в облюбованной мной седловине сверкал и переливался на солнце, ветер действительно разгонялся здесь не на шутку, сдувая с поверхности весь снег. Наша крупная птица тихонько опустилась, и трое пассажиров спрыгнули на лед. С помощью второго пилота и бортмеханика мы выгрузили первую порцию - несколько центнеров снаряжения. Затем вертолет приподнялся, на мгновение застыл в воздухе, словно сомневаясь, в какую сторону двинуться, и понесся к побережью, четкой линией вырисовывавшемуся в 40 км от нас.

После часового пребывания в металлическом грохоте и свисте мы окунулись в первозданную тишину. Даже ветер стих, давая почувствовать красоту окружающих декораций. Черная стена Клыка вырастала из блестящего и отливавшего зеленым, как бутылочное стекло, голого льда. Место для лагеря мы облюбовали в двухстах метрах от выступа. Оттуда хорошо просматривалось море, пронзительно голубое в окаймлении ледяных полей.

Перетащив багаж и установив две палатки, мы взялись уже за третью, когда вновь раздалось свистящее тарахтенье вертолета: трое спутников плюс несколько центнеров груза! За четыре захода машины доставили полный комплект к месту назначения. Лагерь был готов. К громадному удивлению членов экспедиции большая палатка, предназначенная служить кухней-столовой, оказалась списанным шатром колониальной армии, не рассчитанным ни на свирепые ветра, ни на то, чтобы сохранить крохи излучаемого плитками тепла. Возни с ней вышло куда больше, чем предполагалось. Помимо матерчатого дома пришлось устанавливать дополнительный тент на двух мачтах с растяжками, вбить тридцать колышков оказалось невероятно тяжелым делом, никакого сравнения с привычным альпийским ледником. Таким образом, пришлось нарушить полученные инструкции и данное врачам обещание не переутомляться в период акклиматизации. Ждать несколько дней не позволяла обстановка.

Как только полотняное сооружение приняло положенную форму, мы включили обе плитки и принялись кипятить снеговую воду. Еда и питье, вещи необходимые под любыми небесами, обретают особую важность на полюсе и в горах. Холод "выжигает" калории, а крайняя сухость воздуха значительно увеличивает испарение и гораздо быстрее лишает организм влаги. На высоте, пока не наступила акклиматизация, иногда приходится заставлять себя есть и пить аппетит подавлен адаптацией, к тому же заниматься готовкой при тридцатиградусном морозе ужасно не хочется.

Через десять минут после того, как мы улеглись в спальные мешки, внезапно налетела пурга. Внезапность ее появления трудно представить себе людям, не знакомым с полярными странами. Еще минуту назад солнце заливало призрачным теплом бело-голубое царство, как вдруг все разом проваливается в ад. Ярости ветра, похоже, нет предела! Он воет, свистит, ревет, поднимает до небес непроглядные снежные вихри, застит солнце и прерывает дыхание. Видимость сокращается в два-три раза. Скорость ветра за короткий миг подпрыгивает от 0 до 100 км/ч и более.

Для нас это была первая полярная пурга. "Мы" - это швейцарец Курт, французы Фанфан, Джо, Жан-Кристоф, Даниель и я, плюс несколько новозеландцев; остальные - Фил, Гарри и Шон - считались уже матерыми антарктическими волками. Сотни страниц прочитал я о снежных бурях, но даже сотни томов не могут сравниться с личным опытом - к пурге это относится в той же степени, что и к вулканологии. Когда бешеным голосом взвыл ветер и ходуном заходила палатка, меня охватило беспокойство, к которому, не скрою, примешивалась толика радости. Пурга делала меня причастным к "настоящему" полюсу и изымала из категории заезжих гостей, которые хотя и прибыли работать, мало чем отличались (в моих собственных глазах) от туристов... Правда, эти щекочущие самолюбие мысли быстро улетучились почти со скоростью ураганного ветра. Кухня! Ведь пурга запросто может сорвать ее и разметать все наши припасы. Хуже того, помимо ящиков с провизией в большой палатке хранился керосин, без которого нельзя выжить в ледяной пустыне. От беспокойства закололо в груди. Дурацкая палатка парусила на ветру, как фрегат...

Беспокойство, как выяснилось, снедало не только меня: едва наспех одевшись и обувшись я выполз наружу, как заметил сквозь густую снежную завесу еще несколько силуэтов. Мелкие снежинки неслись почти горизонтально. Отвернув лицо от ветра, товарищи брели к кухне-столовой. До того как присоединиться к ним, мне пришлось нырнуть в палатку, чтобы взять наварежники с отворотами: те, что я второпях схватил, доходили лишь до запястья. Я благополучно проработал в них весь день при хорошей погоде, но сейчас, выйдя, мгновенно почувствовал, как мороз резанул запястье между рукавом и варежкой. Ветер усугубляет действие холода, увеличивая испарение пропорционально своей скорости, так что сейчас физиологический холод доходил до - 60oС. Увы, за доказательствами не пришлось далеко ходить: за два часа, понадобившихся нам для того, чтобы приструнить веревками рвущуюся в небо палатку, у Курта, работавшего в перчатках, остались на запястьях два "браслета" - обморожения второй степени. Эти два часа нам дались нелегко. Вбивать в лед колышки и вязать узлы пришлось при ветре, дувшем со скоростью восьмидесяти узлов (свыше 140 км/ч). Каждый взмах стоил больших усилий, ресницы смерзались от инея, колючий снег сек лицо, забивался в ноздри. Как выяснилось потом, он не пощадил и пальцы ног.

Забравшись в спальный мешок, я долго-долго согревал ноги, прежде чем смог заснуть. Снаружи творилась вакханалия; несколько раз я был почти уверен, что ураган вот-вот вырвет палатку со всем содержимым и по гладкой поверхности сдует нас в море. Утром Шон, у которого был анемометр, скажет, что ветер превысил сто узлов, то есть 180 км/ч. Натянутый до последнего предела палаточный брезент "выстреливал" при малейшей смене направления. Наше дыхание инеем оседало на край спального мешка.

Когда несколько часов спустя я проснулся, пурга все еще бушевала. Забавно, что рев не помешал ни одному из четверых заснуть, настолько мы вымотались. Судя по улюлюканью, ветер и не думал стихать. Я взглянул на часы: буря не унималась уже двенадцать часов кряду!

Прошло еще двенадцать часов, а конца-края ей не предвиделось. Между тем, со всей остротой вставала одна деликатная проблема, справиться с которой можно было лишь в индивидуальном порядке. Обычно при устройстве лагеря предусматривают туалет. Мы не позаботились о нем; сейчас при режущем как нож ветре выход наружу граничил почти с героизмом и при всех случаях грозил серьезными неприятностями... Жаль, ни в одном из читанных мной рассказов о полярных экспедициях этому вопросу не было уделено внимания. Быть может, авторы считали, что о нем неуместно упоминать, но для тех, кому довелось переживать бешеную пургу возле полюса на высоте 2000 м, любая житейская мелочь вырастает в проблему. Скажем, как зажечь плитку, если пальцы одеревенели настолько, что не способны удержать спичку?

Лишь на исходе тридцатого часа буря кончилась так же внезапно, как началась. Прежде всего мы оборудовали из снежных кирпичей необходимые "удобства" типа иглу. Курт показал свои обморожения, о которых молчал все тридцать часов! Я опасался осложнений, но асептический воздух Антарктиды не дает развиться инфекционным воспалениям, и наложенная мной повязка дала нужный результат. До сих пор мне приходилось лечить себя и коллег-вулканологов от ожогов, а теперь - от обморожения.

За эти тридцать часов мы смогли лишь один раз похлебать горячего супа, который Шон исхитрился сварить. Когда же солнце выглянуло вновь, мы приготовили обед как минимум для дюжины Пантагрюэлей и съели его без остатка! Затем двинулись к широкой присклоновой трещине у подножия Клыка для отработки техники подъема и спуска. Новое альпинистско-спелеологическое снаряжение было знакомо не всем, и его надлежало освоить перед спуском в активный кратер Эребуса. После вынужденного отдыха в спальных мешках несколько часов физической работы пришлись как нельзя кстати. Небо ярко голубело, столбик термометра поднялся до отметки - 22oС при абсолютном безветрии. Было полное впечатление мягкой весны.