Чтение онлайн

Пантелеймон Кондратьевич только качал головой.

— Не место и не время, Сухорученко, говорить об этом, но вот в присутствии его, — он указал глазами на Файзи, — предупреждаю тебя последний раз: брось ты своё хамство. Помни, что мы здесь, русские рабочие и крестьяне, помогаем таким же бухарским рабочим и крестьянам бороться против эксплуататоров. А ты вооб­ражаешь себя завоевателем. Не получится.

— Да что ты, Пантелеймон, я уж и так...

— Если понял, хорошо, а извинения оставь при се­бе. Так вот: ты, Сухорученко, пойдёшь... вот отсюда... Следи в оба за бандой Даниара... Он тоже там кружит­ся. Уж не пронюхал ли насчет каравана?

Тщательно разработав маршруты движения отрядов, он закончил:

— Установите связь в районе Курусая с Хаджи Акбаром, он сейчас там... наблюдает... Это ваш родной киш­лак, товарищ Файзи? Где сейчас Иргаш?

— Я его послал на караванные тропы — сторожить.

— Ну и хорошо!

— Во всем остальном задача ясна. Ни день, ни час выступления, ни основная цель никому не должны быть известны, кроме двоих вас. Действуйте.

И добавил:

— А официальная, так сказать, ваша цель — демон­страция в тылу противника.

И самый короткий разговор произошел едва ли не в тот самый день в резиденции Ибрагимбека.

Сидя, по обыкновению, на кровати и выщипывая щипчиками «мучинэ» — волосы на подбородке, — Ибрагимбек проговорил, точно думая вслух:

— Ох, что-то неспокойно у меня. Ноет и ноет тут внутри, — он потёр себе под ложечкой, — на сердце тя­жесть. И в голове гудит и гудит. Не пора ли помолить­ся, а, как ты думаешь, бек?..

Сидевший у дверей Алаярбек Даниарбек приподнял­ся и, сложив узловатые чёрные руки на животе, по­клонился, как бы испрашивая разрешения говорить.

— Гм, гм, и вправду, не поехать ли тебе, бек, в Конгурт, а? — продолжал Ибрагимбек. — Теперь поезжай в Конгурт. Там смотри за Амирджановым. Ты Амирджанова знаешь?

— Знаю.

— Вот смотри за ним. Он человек Энвера. Там ско­ро пройдет караван с винтовками, патронами, как бы Амирджанов к ним не протянул руку... Очень нехоро­ший человек... Глаза бегают туда-сюда. Но ты Амирджанова... этого-того... не трогай, не связывайся с ним.

— Так зачем же мне ехать в Конгурт? — спросил Алаярбек Даниарбек.

— Помолиться в соборной мечети. Только смотри хорошенько. Заметишь что-нибудь за Амирджановым — дай знать...

Усмехнувшись, Ибрагимбек откинулся на подушки и стал быстро-быстро перебирать чётки.

— Да узнай, где наш великий табиб, урус, что-то нам неможется, а он уехал к ишану и не возвращается, уж не попал ли он в лапы Даниара-курба-ши?..

При имени Даниара Алаярбек Даниарбек почувство­вал странную слабость в животе, но виду не подал. Он встал:

— Ну, я поехал.

— Поезжай, только и сам на глаза Даниару не по­падайся. Он ещё не забыл твоего фокуса.

Теперь, когда Аллярбек Даниарбек покидал под­ворье главнокомандующего, он с сожалением при­знался себе, что так и не сказал Ибрагимбеку, что он думает о нём, о его умственных способностях. Алаярбек Даниарбек нашёл простой выход: написал письмо, со­стоящее из мудрого изречения царя поэтов и мудрейшего из мудрых Алишера Навои, гласившее: «Не будь помощником невежественному тирану, ибо не годится пёс в сотрапезники, не посвящай в свои тайны дурака и не­вежду, ибо не годится он в друзья».

Записку свою Алаярбек Даниарбек не подписал. Не­удобно ставить свою подпись рядом с именем такого великого человека, как Алишер Навои.

— Я не убивал врагов, и я не испачкал землю кровью, — рассуждал Алаярбек Даниарбек вслух, пока­чиваясь на спине своего верного коня, — но если я останусь советником при людоеде, то и сам скоро захочу человечины. Я не убийца, но могу стать убийцей. А за­чем мне это? Правда, ты избавил меня от смерти, осы­пал из своей торбы милостями, отобрал у бандитов мое­го драгоценного Белка, ты уважаешь мои слова и... Но не пора ли, Алаярбек Даниарбек, потихонечку убирать­ся отсюда, а? Пётр Иванович счастливо уехал, теперь и наш черёд, а? Ибрагимбек, Даниар, Энвер дерутся, а мне, отцу семейства, что пользы! Деньги? Разбойничьи деньги, они жгут пальцы. Я добрый человек, и советы мои мудрые и добрые. Увы, звук домбры не заглушит шумливый барабан. Аромат амбры слабее запаха чесно­ка. Нет, Алаярбек Даниарбек, подальше от Ибрагима, подальше от его богатства. Пусть варится дерьмо в котле, лишь бы я его не касался.

Покачиваясь в седле, Алаярбек Даниарбек, как ви­дите, произнёс целую речь. К сожалению, всё красноречие его пропадало втуне. Сам того не зная, Алаярбек Даниарбек уподобился легендарному ученому Восто­ка Ахшафу, который, видя, что на его лекции слушатели не идут, приводил в аудиторию своего козла. Заменяв­ший Алаярбеку Даниарбеку Ахшафова козла конь Бе­лок, конечно, не мог оценить великолепной речи своего неугомонного хозяина.

Алаярбек Даниарбек легонько щекотал каблуком сапога в нежном паху своего коня, отчего тот перехо­дил с усталого шага на игривую тропоту.

Изредка Алаярбек Даниарбек осторожно оглядывал­ся. Он уверял себя, что всё спокойно, что он получил от Ибрагимбека разрешение покинуть его ставку и если сейчас оглядывается, то только потому, что предрас­светное время в степи и пустыне — нехорошее время, с точки зрения возможности встретить-ся на дороге со вся­кой нечистью, вроде красноголового и зеленорукого Гульбиобони — демона пустыни. Но не Гульбиобони ис­кал за собой своими испуганными, влажными, точно сли­вы, глазами советник Ибрагимбека, а самых обыкно­венных скачущих во весь опор оголтелых ибрагимовских бандитов.

Из четвероногих лучше верблюд,

из двуногих — родственник!

Казахская пословица

Бесстыжий родственник ест

и то, чем его не угощают.

Казахская пословица

В последние дни Тишабай ходжа совсем подобрел, и даже босоногие мальчишки и девчонки селения Курусай это заметили. Идя как-то на вечернее моление в ме­четь, он дал всем по леденцу. Правда, конфетки засахарились от долгого хранения, имели затхлый привкус с мышиным запахом, но и такие они казались де­тям курусайцев небесным лакомством. Разговоров о байских конфетах было в кишлаке не меньше чем о достопамятной победе курусайцев над полчищами Энвера-паши. Что случилось с Семью Глотками? Ведь говорится: старый бай бедняку и дома не оставит, но­вый бай и соломинки не оставит. А Тишабай ходжа — Семь Глоток разбогател недавно, в кишлак приехал на памяти дехкан, и все его за спиной звали, в противовес старому, выжившему из ума, давно уже обнищавшему арбобу, новым баем. Тишабай ходжа никогда никому ничего не давал, только брал. Нанимая батрака, он пытливо оглядывал, щупал его мускулы, одежду: «Э, да ты мне не подходишь, на тебе слишком хорошая одежда». И он гнал парня, на плечах которого разле­зались жалкие лохмотья. «Только умирающий с голоду не посмеет разевать рот», — полагал Тишабай ходжа. Он не знал жалости. Во всей округе про него говорили: «Дурного дня минуешь, дурного человека не минуешь». Но бай лишь усмехался. О, он ценил только червонцы, рубли, теньги, копейки. Он мог перегрызть горло чело­веку за единый чох, а чох, как известно, в два раза меньше полушки. Так с чего бы Тишабай ходжа стал раздавать кишлачным ребятишкам леденцы, да ещё, по подсчетам неких досужих старушек, на полтеньги, на целых десять копеек! Нет, неспроста бай расщедрился. Ну а когда люди узнали, что Тишабай ходжа решил пожертвовать на ремонт дома молитвы сто баранов, тут все, как говорится, приложили палец изумления та рту восхищения: «Поистине наш бай стал праведни­ком!»