Набат
Шрифт:
Приезжало по какому-нибудь поводу и районное начальство, с ним чаще встречались мужчины. Собравшись на нихасе, они спорили, что-то горячо доказывая друг другу, а потом затянувшийся разговор переносили за стол. Гостеприимные цахкомцы резали барана, и Дзаге произносил витиеватые тосты.
Пожалуй, никого другого здесь не ждали с таким нетерпением, как киномеханика, и не было для аульцев желаннее гостя. В те вечера, когда в аул привозили кинокартину, стена бригадного дома превращалась в экран, а из-под навеса выволакивали длинные скамьи, старики занимали места в первом ряду, позади усаживались остальные. Цахкомцы молча смотрели фильм, но стоило ему закончиться, как Дзаге тут же через кого-нибудь из младших призывал киномеханика, и тот, выключив движок, грохотавший на все ущелье, являлся к нему. Дзаге, уважаемый не только в своем ауле человек, вставал, приложив руку к сердцу, говорил как равному: «Во имя отца твоего, прошу тебя, не поленись показать нам еще раз эту картину». Киномеханик, хотя и имел строгий запрет не крутить ленту дважды в одном ауле, не смел, однако, отказать. И тогда снова устало стучал движок, пугая тишину, и картина заканчивалась далеко за полночь…
А если старикам нечем было заняться, то они вели неторопливые разговоры, перебирая свое прошлое, осуждая теперешних молодых, не умеющих и в седле сидеть.
3
Чинаровый столб в добрый обхват одним концом врос в глиняный пол, а другим подпирал толстую четырехгранную балку, на которой покоился потолок, подбитый снизу шелевкой.
Склонившись над столом, примостившимся в углу, Дунетхан месила упругое тесто. Мысли ее были далеко. Средний сын Созур написал, что уже отслужил три года и через какой-нибудь месяц будет дома. Ох, как еще долго ждать! Тридцать раз она ляжет спать, тридцать раз встретит утро. Еще тридцать дней, а они сейчас длинные… Доживет ли она до того дня… Ночами плохо спит, проснется среди ночи и лежит до рассвета с открытыми глазами, о чем только не передумает, что только не вспомнит. Силы, чувствует она, стали уходить. Но надо выдержать, дождаться сыновей и мужа.
Созуру она устроит кувд [35] , достойный Каруоевых. Заквасила в новой деревянной бочке сыр, откормила индеек, кур, ну а выбрать баранов — дело мужчин. Она созовет гостей со всего ущелья. В доме, слава богу, все есть. Господи, сама она готова сидеть на чуреке с водой, только бы ее глаза увидели сыновей, мужа, а потом и умереть не страшно. Пока же в каждом шорохе, звуке ей чудились их шаги. Оказывается, счастливой тоже нелегко быть.
Она положила в пирог начинку из свекольной ботвы и сыра и засеменила к печи. Подхватила с пахнувшего свежей глиной пола кочергу, быстро перебрала гладкую ручку, ухватилась за длинный ее конец и присела на корточки; печь дохнула в лицо жаром крупных березовых угольев. Откинулась всем телом вправо, прищурилась и, задержав дыхание, энергично разгребла уголья, освободив от них широкий под, затем, опершись на кочергу, встала, медленно разогнула спину.
35
Кувд — пир.
В узкое окно со двора вползло заходящее солнце, в кухне посветлело. И столб, и балка, и потолок стали коричнево-матовыми: в доме когда-то пользовались открытым очагом, о чем напоминала святая святых горской сакли, густо закопченная очажная цепь. И хотя на месте дымного очага с давних пор стояла вместительная печь, удивительно, похожая на кибитку кочевника, цепь, однако, не сняли; ее подтянули к балке. Видно, предок Хадзыбатыра, когда прицеплял цепь, думал о вечности жизни, неиссякаемости своего рода, о традициях отцов…
Дунетхан торопилась с пирогами, чтобы успеть отнести Сандроевым, пока они не пришли с работы. О себе она не думала. Много ли ей надо? Выпьет стакан простокваши и будет тем сыта. А вот Тасо и Буту, поди, не всегда сыты. Да разве они признаются в этом, если даже будут валиться с ног! Такие уж они, горцы! Эх, это настоящее несчастье, когда в доме нет женщины.
Непонятный человек Тасо: сам после смерти жены прожил бобылем и сына не женит. Раньше такое одиночество мужчины считалось позором. А может, Сандроевых прокляли?
Во дворе коротко тявкнула собака, и Дунетхан выглянула в окно: оранжевое солнце наполовину скрылось за хребтом.
Кто-то вошел в дом, и хозяйка прислушалась к легким шагам, проследовавшим мимо кухни. По ним узнала младшего сына Асланбека. Но он был не один.
Кто же пришел с ним? Не похоже, чтобы чужой, тогда бы сын, прежде чем переступить порог, громко сказал для нее: «Каруоевы, дома ли вы? К вам пожаловал гость!»
Матери, хотя она и скучала по Асланбеку, было неприятно, что он зачастил в аул. На прошлой неделе целый день провел со своим другом Буту, и вот тебе — снова заявился. Уж не потерял ли мальчик стыд, если оставляет отару на попечение старого Хамби. Надо поговорить с дядей, зря балует племянника, чего доброго, из него не выйдет настоящего мужчины.
За стеной послышался голос сына.
— Хорошо ленивых за смертью посылать, тогда бы никто из нашего аула не умер скоро, — и что-то совсем тихо сказал.
В ответ кто-то засмеялся, а затем раздался шлепок.
«С кем он там? — Дунетхан прислушалась. — Невыдержанный, грубый. В доме нет старшего мужчины, вот со мной и не считается. Приехал бы скорей Батако…»
— Едва дождался тебя.
Мать забыла о пирогах. Нет, сына уже не узнать. В последнее время его как будто подменили: непоседлив, озабочен, скрытничает.
— Прости, Асланбек, два раза я ходила к ней.
Дунетхан узнала по голосу Залину, старшую дочь Джамбота, и вся вспыхнула.
Перед ее мысленным взором встала далекая осень.
…Хадзыбатыр в одном селе, в долине, удачно обменял шерсть на мешок кукурузы и, навьючив зерном двух ишаков, пустился в обратный путь в горы. С ним была и жена.
Дорога в Цахком, к несчастью Дунетхан, лежала через райцентр, и Хадзыбатыр — лучше бы он тогда умер, — решил завернуть в окружком партии: что, если там будет поручение для Тасо, секретаря партячейки. Ох, как она отговаривала его, будто сердце предчувствовало беду. Но не послушался муж.
В окружкоме его приветствовали, велели остаться, послушать доклад о текущем моменте, который сделает товарищ из города. Напрасно Дунетхан напоминала ему о детях, которых некому покормить. Хадзыбатыр был неумолим, велел ей остановиться у дальних родственников и ждать его. Но тут, как на грех, подвернулся Джамбот, заведующий магазином в Цахкоме: он гнал в аул целый караван ишаков с товарами. Обрадовался ему Хадзыбатыр, попросил взять в попутчики жену, а я, мол, нагоню вас в пути.
Не смела она ослушаться мужа…
Полпути осталось позади, а Хадзыбатыра не видно, и оттого на сердце тревожно. Все чаще она оглядывалась назад, но дорога оставалась пустынной.
Сколько раз Джамбот уговаривал ее развьючить ишаков, подождать Хадзыбатыра. О, она характером была под стать мужу. Сбила в кровь ноги, а все шла.
«Как я надеялся!» — донеслось до Дунетхан из другой комнаты, а мысли ее все бежали…
Аул уже был на виду, когда в том месте, где растет густой орешник, ее ишаки вдруг остановились как вкопанные. Она их и уговаривала, и била палкой, пинала, но животные заупрямились, с места не двигались.
…Сумерки в горах наступают быстро, вскоре вершины потеряли свои очертания.
Не слышала Дунетхан крадущихся шагов Джамбота, не успела даже вскрикнуть. Его сильные руки обхватили ее сзади, стиснули. Падая, она ударилась головой и стала проваливаться в тишину. Когда пришла в себя — небо было усыпано яркими звездами. Джамбот сидел поодаль и курил. «Позор» — пронеслось в ее сознании. Рядом гудела пропасть. Она встала, сделала шаг в сторону обрыва — Джамбот насторожился.
Еще шаг… Он приподнялся.