Набла квадрат
Шрифт:
— Значит, теперь я — директор лесопилки! — проревело чудовище, с лязгом захлопнуло пасть, поднялось в воздух на четырех струях раскаленных газов, пробило дыру в своде и исчезло.
Под ногами Кукылина и кочевника стал трескаться пол. Горбун, ушибленный обломком алтаря, неловко перебирал огромными ступнями, стараясь не стоять над трещинами. Кукылин, ища опоры, вцепился в выступ стены, тот со скрежетом подался, и огромный блок повернулся вокруг своей оси, увлекая Кукылина во тьму. Кукылин попытался снова открыть каменную дверь, но рычаг исчез в выемке стены. Тем временем его глаза начали привыкать к мраку, и он увидел тоннель, озаренный слабо брезжившим призрачным свечением. На полу невысоким слоем стояла вода, над поверхностью которой угадывались съеденные ржавчиной рельсы. Кукылин пошел на свет и вскоре увидел вагонетку, перед которой выступали из воды лошадиные кости. Подойдя к вагонетке, Кукылин прислонился к высокому борту и осторожно потрогал ремни поводьев. Лет пять так стоит, не меньше, подумал он. Неожиданно между сгнивших ребер скелета началось странное движение. Передвигаясь в воде подобно пиявкам, жгуты какой-то темной массы присасывались к костям, некоторые проникали между ребер и свивались в клубки внутри грудной клетки. Свечение усилилось, появился гнилостный запах. Кукылин в ужасе смотрел, как кости облекались плотью, пока не возник отвратительный кадавр, без щек, с голой сморщенной кожей и висевшими из трех дыр в животе зелеными светившимися кишками. По телу кадавра волной прошла судорога, он дрыгнул ногами, поджал их под брюхо и попытался встать. Не удержавшись над водой на дрожащих ногах, кадавр рухнул и рассыпался. Куски гнилого мяса с чавканьем отлеплялись от костей и переползали с места на место, пока не возникла новая рекомбинация. Крысы отъели некоторые части, догадался Кукылин, и поэтому он не может собраться полностью. Второй кадавр еще менее походил на лошадь. Из его глазниц торчали пряди мокрых волос, на конце морды шевелился раздвоенный хобот, а из-под языка злобно смотрел огромный сизый глаз. Кадавр поднялся на ноги.
Зловонное дыхание со свистом вырывалось из жаберных щелей между ребрами.
Тварь мотнула головой и, разиня рот, повернулась к Кукылину. Он, наконец, понял, чего хочет кадавр, и пустился бежать. Но рекомбинация оказалась достаточно устойчивой и, оторвав оглобли от передка приросшей к рельсам вагонетки, бросилась в погоню. Кукылин бежал изо всех сил, но соревнование было неравным. Несколько мгновений — и гнилые зубы, обмазанные светящейся слизью, впились в вену Кукылина.
— Идиот, — почти ласково сказал Фенрир. — Ну кто ж так колет. Ты бы еще у него на заднице вену поискал.
— Отстань, волчина! — вооруженный ветеринарным инъекционным пистолетом Горм был настроен крайне воинственно. — Ты медицински некомпетентен и отстранен от практики. Что за наркоту ты ему влил?
— Обычное успокаивающее, рецепт из народной медицины.
— Тогда что он мечется, как бешеный оборотень на капище бога волков?
— Ну, я не виноват, что на него безобидная вытяжка из мухоморов подействует, как сильнейший галлюциноген!
— Ага, вот и вена нашлась, — Горм опорожнил пистолет, не обращая внимания на вопли и судорожные телодвижения пленника.
По отсеку расползалась неправдоподобная в своей густоте вонь — редкий сорт овечьего сыра, третьего дня размороженный Гормом к завтраку и забытый в открытой упаковке, наконец показал себя.
Радиоактивные тучи, клубившиеся у вершин угрюмых Танниритских гор, спустились вниз, пролив смертоносный дождь на землю Раткин.
Над равнинами Танаклука и Кыхтыка воздух заполонили стаи огромных черных птиц, никогда не садившихся на землю. Один смельчак, отважившийся два дня наблюдать за ними из горелого танка, рассказывал, что птицы объединялись в подобия мечей и каюгунов, а один раз составили фигуру рогатого призрака, шагавшего через холмы к древней крепости Санлык, развалины которой все еще светились в особенно темные ночи, и когда призрак этот прошагал над танком, скелет механика-водителя зашевелился и положил свои обгорелые руки на рычаги управления.
В селении Нунлигран некая женщина родила двухголового ребенка, одна голова которого была птичья, но с зубами, а другая — как у собаки, но с усами и бородой.
Рассказывали и о том, что чудовища с моря, не довольствуясь властью над побережьем, пошли войной на сушу. Но эти слухи были так страшны, что все называли их ложными, в душе однако будучи уверенными, что так оно и есть и конец недалек.
Новый 1872 год не сулил добра. Однако для барона Накасюналюка он начинался неплохо. Его броневик, окутанный клубами вонючего дыма, катился по дороге на Мамрохпак, подпрыгивая и лязгая крышками люков на буграх.
После набега на усадьбу Тапкак среди Накасюналюковой добычи оказалось десять цинок с патронами, так что для развлечения можно было изредка выпустить из башенного пулемета очередь-другую по домам придорожной деревни или по скрюченным крестьянам, невесть что возделывавшим в по щиколотку засыпанных пеплом полях.
Оставляя за собой хвост мазутного угара, крепко сдобренного испарениями перепревшего пота и дымом наркотических курений, машина взбиралась на холм Майигак, натужно воя перегретым мотором и стуча раздолбанными подшипниками. Внутри шла обычная руготня.
— Не толкай под локоть, ты, дерьмак!
— Засунь свой локоть себе в задницу, гнилая шишка!
— Сам гнилая шишка, стервятник жирный, кошколюб!
Хрясь! В продымленном салоне только по вою пострадавшего можно было понять, за кем осталась победа в споре. Из-за стеллажа со снарядами доносилось приглушенное блевание.
— Все вы козлы потные! А я вот тут увидел нечто замечательное!
— Чего?
— Ныгфукак, проснись, деточка!
Трах! Трах! Трах!
— Когда в следующий раз будешь кого-нибудь будить, лучше бей по башке себя
— она у тебя звонче колокола. Что надо?
— Да я вот тут увидел — у тебя портянка сопрела и развалилась, так у тебя такая уродливая нога, что, думаю, ни у кого за сто лиг окрест такой не сыщещь! Эй, свету дайте!
Через несколько минут все осмотрели Ныгфукакову ногу и согласились с бароном. Разбуженный тремя ударами торцовым ключом Ныгфукак почесал грудь, вытащил из щетины не подбородке отчаянно сопротивлявшегося таракана и, с хрустом откусив ему голову, сказал:
— Мало найдется на свете такого, чему нельзя было бы отыскать пару.
Наверно, так и с моей ногой.
— Хочешь заклад, что другой такой ноги не сыщещь? — спросил барон.
— Идет. Что ставишь?
— Вот! — барон сорвал ремень, неплотно затягивавший горловину одного из мешков, на которых сидели дружинники, и вытащил оттуда за спутанные волосы чумазую деваху, тоненько скулившую на одной ноте.
— Певица замечательная! — и он кинул девахе лютню, вытащенную из другого мешка. — Пой, плюгавка засаленная!
Деваха продолжала скулить, пока несколько человек одновременно не пнули ее в спину. Тогда она неуверенно взяла пару аккордов и запела:
«Побойся бога,» — сказал мне отец. «Я видел далекие дни. Я видел сонмы жестоких сердец. Тобою разбиты они». Дымился ядом церковный портал, Могилы исторгли гной. «Побойся бога,» — отец мне сказал. «Раскаяньем душу омой.»— Достаточно, — Ныгфукак затолкал деваху обратно в мешок. — Видно, придется ее употребить по прямому назначению.
— Да, но она не в твоем вкусе — слишком развита. Может, сменить заклад?
— Ничего, лишнее всегда можно отрезать. Ставлю чайник против девки!
Чайник Ныгфукака был никелированный — редкостная вещь.
— Не прогадай.
Ныгфукак только усмехнулся, показав редкие черные зубы, и смотал портянку с другой своей ноги.
— Посмотри теперь, барон, на мою правую ногу. Она уродливее — ведь на ней нет трех пальцев. Я выиграл!
— Нет, та нога уродливей, ведь на ней шесть уродливых пальцев, а на этой только три! Отдавай чайник!
— Дым на горизонте! — закричал пулеметчик.