Чтение онлайн

Дружинники начали стушевываться, как порфироносная вдова перед молодой царицей.

– - Ты что? С ума сошел?
– - спросил я.
– - Что ты несешь? Чтобы я стал извиняться перед этими салагами?

– - Молодые люди, не обращайте на моего друга внимания. Позвольте, я извинюсь за него. Член-корреспондент Академии наук приносит вам извинения!.. Сосуд, отдай сигарету!
– - он взял у меня сигарету, и мы пошли регистрироваться. Причем Ящик сигарету никуда не бросил. Он докурил ее за меня -- нагло, без всякого стеснения, на лобном месте, у стойки регистрации, в центре зала. И мегеры-регистраторши поздоровались с ним, как с приятно знакомым.

Оказывается, он часто летал на этой линии, потому что последние годы работал и в Новосибирске и в Ленинграде. И теперь возвращался в Сибирь из-под Луги, где навещал "зимнюю школу" физиков.

Когда я, медленно успокаиваясь, в третий раз повторил в адрес дружинников стереотипное: "Черт! Что хотят, то и делают!" -- Ящик не выдержал и прочитал мне короткую нотацию.

– - Интересно отметить, -- заскрипел он, ведя меня за пуговицу к перронному контролю, -- что этот вопль: "Что хотят, то и делают!" -- мы слышим и издаем постоянно. Действительно, нахамит нам кассирша, и мы испускаем этот вопль. А продавщица также воскликнет, если мы попросим книгу жалоб и напишем туда замечание. В простом этом вопле есть вечная жалоба на чужую свободу. Чужая свобода ужасно возмущает и раздражает нас. Вероятно, это потому, что из длинного исторического опыта мы вынесли бесспорное, абсолютное знание, что если где-нибудь увеличивается чья-то свобода, го это стесняет нашу. Но если чужая свобода и не влияет на нашу, ее наличие все равно действует на нас отвратительно. И мы с глубоким пафосом осуждения восклицаем: "Ну, посмотри на них! Что хотят, то и делают!" Но ведь идеал-то у всех один -- именно и делать каждому то, что он хочет. И радоваться надо, что кому-то такое удается! Ты согласен?

Боже мой, какое удовольствие встретить живого ученого, когда совсем уже закопался в книгах! Какое счастье, что четверть века назад мы с ним вместе ловили корюшку тельняшкой в мелководье у форта Серая Лошадь! Ведь я-то знал, что под солидной внешностью и толстыми очками скрывается человек не комнатной биографии. И сами-то очки появились у Желтинского довольно романтическим образом. Еще на военном флоте, будучи штурманом, он подпалил глаза Солнцем при помощи секстана. Он выводил какую-то квадратичную ошибку астрономических наблюдений. Сотни высот Солнца в районе экватора -- тут и Галилей бы испортил себе глаза. Вообще-то глупый штрих биографии, но красивый. И еще: он мог бы согласиться на госпиталь где-нибудь на флагмане, но довел корабль до базы сам -- опять глупо, но красиво.

– - Давай наконец познакомимся. Как тебя звать по-человечески?
– спросил я, когда мы оказались в самолете и заняли места друг подле друга. Последнее оказалось возможным, потому что Ящик преподнес стюардессе шоколадку.

– - Леопольд. Леопольд Васильевич, -- проскрипел Ящик, извлекая из кармана шахматную газетку "64".-- Я уже информирован о том, что ты летишь во глубину сибирских руд, чтобы дать там нам представление. Подрабатываешь гастролями? Где реквизит? Поездом отправил?.. Слушай, Сосуд Ведо, ну а какого черта эти-то ребята играют только при огнях рампы, а?
– - Он ткнул зальцем в газетку.
– - Неужели Фишеру и Карпову не хочется сыграть между собой просто так, вечерком? По гамбургскому счету, без судей и прочей чепухи? Играть ради игры, а?

– - Ты хорошо играешь?

– - Средне, но люблю.

– - А современную молодежь ты любишь?
– - спросил я.

Самолет был битком набит молодежью. В Сибирь летел какой-то заграничный танцевально-хоровой ансамбль. Вероятно, это были французы. Длинноволосые, расклешенные, расстегнутые, с дорожными сумками на длинных лямках, -нагловатые, как Фишер, и расчетливые, как Карпов.

– - У меня дочь такая. Как же мне их не любить?

– - Кто она по специальности?

– - Математик. И способная, но в науку не пошла. Преподает в школе. А весь интерес знаешь куда? Никогда не догадаешься! Занимается литературной критикой. Статьи пишет. Разгромила Томаса Манна вместе с Генрихом.

– - Печатается? Первый раз слышу о самодеятельном литкритике. В писатели идут из самодеятельности, а критики фильтруются через учебные заведения.

– - Нет! Кто ее печатать будет... Просто объелась строгой наукой на моем примере, тошнит ее от строгой науки...

Мы замолчали, пережидая форсажный гул турбин. ТУ укладывался на сибирский курс и на потребный угол кабрирования.

Было ноль часов двадцать пять минут по МСК.

Я сосал взлетную карамельку и, как всегда в эти моменты, вспоминал ночную странную даму-танатолога. Была она или приснилась? И вдруг я действительно испарюсь, излучусь, исчезну в момент смерти? Вдруг мне уготована судьба Амброза Бирса? Можете верить или не верить, но такие воспаленные мысли бродят в моей голове.

Гул стал монотонным, и свет вспыхнул на полный накал.

Надо было начинать потрошить попутчика, надо было использовать случай, чтобы подготовиться к собеседованиям с учеными людьми в скором будущем. Но вопросы не возникали. Вероятно, потому, что их было

слишком много, да и время было позднее -- потягивало в сон.

– - Ты в настроении немного пофилософствовать?
– - спросил я.

– - Интересно отметить, что современные философы способны только облаивать чужие идеи. Будешь фрукт?
– - проскрипел Леопольд, доставая из портфеля апельсины.
– - На стойку им талантов уже не хватает. Они мне напоминают дурно обученных легавых. А тебя в философию тянет?

– - По долгу службы тянет. Спасибо, апельсины я не ем. Они стали теперь слишком сладкие. Возможно, я буду задавать глупые вопросы, но мне надо тренироваться.

– - Если ты спросишь, куда и почему разлетаются галактики, то я отвечу, что природа не терпит пустоты, -- сказал Ящик, с удовольствием расковыривая дюймовую шкуру современного апельсина.

– - Несколько вопросов из анкеты "Литературной газеты". Уважаемый Леопольд Васильевич, не наблюдается ли у части ученых определенного пренебрежения к литературе и искусству?

Реакция оказалась мгновенной:

– - Каким дураком надо быть, чтобы задать такой вопрос, а? Если ученый пренебрегает литературой и искусством, то он уже не ученый, а кретин, чего быть не может. Любой ученый знает, что поэзия искусства и природы сохраняет в нас угасающий вкус к жизни, а без вкуса к жизни нет никакого творчества. Научные же сотрудники всех рангов кретинами быть могут, имеют на это право и, интересно отметить, широко этим правом пользуются... Надо точно различать научных сотрудников и ученых. Это главная сложность и тонкость при разговоре о людях сегодняшней науки.

– - Сейчас я представляю широкую публику. Осознайте этот факт, уважаемый Леопольд Васильевич. И скажите, мешает ученым огромность интереса со стороны публики к ходу их работы и к ее результатам?

– - Так же, как футболистам. Если зрители лезут на поле, швыряют в футболистов тухлые яйца или букеты роз, то это футболистам мешает. А если дисциплинированно орут с трибун из-за беговой дорожки, то помогает.

– - Изучение природы, общение с истиной, стремление к ней способствуют очищению души ученого, укрепляют его моральную чистоту?

– - Нет. Настоящий ученый не может быть дураком, но скользким дипломатом ради пользы дела ему рано или поздно сделаться приходится. А начав с дипломатии "ради пользы дела", он усваивает в плоть и кровь такие нравственные качества, которые опускают его весьма низко. Правда, такое случалось во все века не токмо с Галилеями, но и с вашим братом литератором или художником.

– - До чего у тебя здоровый цвет лица!
– - сказал я.

Самолет качнуло. И качнуло его потому, что заграничная юность шарагой шаталась по проходу, чтобы пощебетать друг с другом, -- им не сиделось на местах. Я так и представил себе пилота, который взлетел, лег на курс, успокоился, и вдруг -- дифферент на корму! И в подтверждение моих представлений из трансляции раздался голос пилота. Он предупреждал пассажиров о том, что высадит в Омске тех, кто беспардонно шатается по машине. Французы, естественно, и ухом не повели.