Чтение онлайн

Торопливо перелистываю газету, хочу прочесть о пойманном большевистском комиссаре, но — ничего похожего! Даже ни слова об этом. Но что делать? Куда деваться? Гляжу на прохожих — незнакомые лица. Перед глазами мелькают погоны, шпоры, лампасы, аксельбанты. Я и не заметил, как на мою скамью сел офицер. «Скучаешь?» — спрашивает он меня вдруг. — «Да, скучаю», — отвечаю ему. «По большевикам, наверное?» — говорит он, и я сразу краснею. Мурашки пробегают у меня по телу. Ну, теперь я пропал! Быстро поднимаюсь и ухожу. Оглядываюсь, не идет ли офицер за мной. Нет, — сидит. Еще удачно обошлось. Аллея длинная, сажусь на скамью в другом ее конце и опять оглядываюсь на офицера. Сидит, стервец, кажется, ждет кого-то. Да, я угадал. К нему подходит парень, здоровается, передает что-то и отходит. Жду: куда он повернет? Так и есть, парень приближается ко мне. Высокий, крепкий, скулы торчат; на нем шляпа, но она ему как-то не подходит. Он направляется к моей скамье и садится. «Знакомое лицо, — обращается он вдруг ко мне, — где я встречался с тобой?» — «Я вас не знаю, отстаньте», — отвечаю я. «Ты, братишка, — говорит он мне, — не ломай комедии. Скажи, ты — наш или нет? Что ты приезжий, я и сам вижу». Смотрю на него: шляпа ему в самом деле не подходит, но как я могу ответить на его вопрос? Может быть, «наш» означает у него, что я «ихний»? «Нет, думаю, если он якшается с белыми офицерами, он не может быть «наш». Парень видит, что я медлю с ответом, поднимается и говорит: «Адье, мон шер», снимает передо мной шляпу и, усмехаясь, уходит. Если так, нужно уносить ноги. Я ухожу оттуда.

Что же теперь делать? Солнце уже заходит, а мне некуда деваться. Улицы наполняются гуляющими, главным образом офицерами. Они расхаживают по городу как хозяева. Я вхожу в кафе, сажусь у отдельного столика, заказываю стакан чаю и принимаюсь за газету. И тотчас же напротив меня садится пожилой мужчина в новеньком костюме, с золотой цепочкой на жилете. Глазки у него маленькие, заплывшие — похоже, какой-то торговец. «Что хорошего пишут в газетах?» — ядовито спрашивает он. «Когда очень хотят знать, — отвечаю я, — то покупают себе газету». Я допиваю наскоро свой стакан чаю и выхожу из кафе.

На улице уже темно, и единственный выход у меня — отправиться ночевать на вокзал. Но если вдруг «облава», и у меня спросят, куда я еду, и потребуют билет? И мне приходит мысль — купить билет на такой поезд, который уходит в пять часов утра. Куда он отправляется, мне ведь все равно. Летом в пять утра уже совсем светло, и я опять пущусь по городу искать ревком, может быть завтра найду. Просматриваю расписание поездов: в пять утра отходит поезд в Ростов. Пусть будет Ростов. Покупаю билет, вхожу в буфет первого класса, заказываю четверть фунта колбасы, два стакана чаю и не спеша попиваю. Чего мне спешить? Мой поезд отходит ведь в пять часов… В полночь у меня начинают слипаться глаза, умираю — хочу спать. Но в первом классе спать не полагается. Вдруг входит в зал белокурая девушка с косами и садится как раз за мой столик. Ну, теперь мне уже не захочется спать! Она заказывает стакан чаю, закуривает папиросу. Я не люблю девушек, которые курят, но к ней это идет. Девушка с косами и — курит! Курение придает ей даже что-то мужское. Я пробую смотреть ей прямо в глаза, она отворачивает лицо. Она глядит на большие стенные часы, на буфет, на стены, только не на меня. Однако я набираюсь духу и спрашиваю ее, куда она едет. Она не отвечает. Я говорю тогда: «Почему бы красивой девушке и не поболтать за вокзальным столиком?» В ответ она улыбается. О, эта улыбка меня спасет! Но для того чтобы я не завел с ней беседы, девушка вынимает из ридикюля газету и разворачивает ее так, что заслоняет все лицо. Она делает вид, будто читает. Спать хочется — страх! Ну, нет, теперь совсем уж неприлично спать, когда напротив сидит девушка. Но я смертельно устал, склоняю голову на стол и все-таки начинаю дремать. Не знаю, сколько я спал. Разбудил меня сердитый голос человека с длинной бородой швейцара. «Куда едешь?» — «А что? — спохватываюсь я, испуганный. — Я еду в Ростов». — «В Ростов… — передразнивает он меня. — Через пять минут уходит поезд, живо!» Взглядываю на свою соседку, — она тоже дремлет. Бородатый будит и ее. Она сразу просыпается. «Куда едешь?» — спрашивает он тем же хозяйским тоном. Она зевает, показывает ему два ряда белых зубов. «В Ростов еду», — отвечает она. «Ростов, Ростов! — передразнивает он и ее. — Беги скорей, поезд уже отправляется». Она срывается со стула и быстро бежит из зала. Я иду за ней и вижу, что она направляется не на перрон, а в город. Вот тебе на! Значит, она — такой же пассажир, как и я! Не раздумывая, я пускаюсь вслед за ней. Походка у нее легкая, она не идет, а плывет. Я должен с ней познакомиться! Догоняю ее. Она оглядывает меня свысока, но я замечаю, что теплота, льющаяся из ее карих глаз, гораздо сильнее недовольства. «Что вы бежите за мной, как сумасшедший?» — говорит она и ускоряет шаг. Чудное дело, она бросила мне такие обидные слова, но без всякой злости. Теперь мы идем уже рядом. «Едем, значит, в Ростов?» — говорю я. — «Да, в Ростов», — отвечает она и улыбается. Я чувствую, что эта улыбка спасет меня. «Трудная работа нам теперь досталась, — говорю я, — трудная, но веселая!» Она быстро меряет меня глазами с головы до ног и тотчас же в упор спрашивает: «Кому это «нам»?» — «Кому? — говорю я. — Мне, вам… если не ошибаюсь, мы, кажется, выполняем с вами одну и ту же работу…» И я тотчас же раскаиваюсь, что сказал это. Она, правда, красивая девушка, но, как знать, кто она такая? Не знаю, что она в эту минуту подумала обо мне, возможно, она подумала то же, что я о ней, но мы замолчали.

Наступает утро. Появляются бородатые дворники с длинными метлами и начинают мести улицы. «Послушайте, молодой человек, — говорит она мне вдруг, — или перестаньте ходить за мной по пятам, или… возьмите меня под руку… ну, смелей. Если увидят, как вы ходите за мной следом, то могут обо мне подумать черт знает что… А во-вторых, кто вы… кого вы ищете?» Расскажи ей, что я ищу ревком! Я беру ее под руку. Она опять обращается ко мне: «Я ведь вас о чем-то спросила, почему вы не отвечаете?» Я молчу. «Ну?» — говорит она. «Что, ну?» — прикидываюсь я дурачком. «Молодой человек, бросьте ваши штучки. Или мы сейчас же расстанемся, или вы ответите на мой вопрос, кто вы?» — «Я — из того же теста, что и вы», — «Я не понимаю такого языка. Пароль?» — спрашивает она вдруг твердо, и это слово было для меня свежим ветерком, дождиком в знойный день, большой радостью. «Где здесь, — говорю я, — поселился дядя Яков?» — «Дядя Яков, — отвечает она, — поселился очень далеко». И она крепко пожимает мне руку… «Ну, теперь будем знакомы. Меня зовут Ниной… Вы давно нас ищете?..» Рассказываю. «Интересная встреча, — говорит она. — Ну, теперь слушайте меня внимательно. Запомните адрес. Вы постучите три раза. Пароль: «Здесь продают пианино?» Ответ: «Рояль фирмы Беккер». Там вы сможете отдохнуть несколько часов, помыться. А что касается ночлега, увидим вечером. Тут у нас провалились две явки, и мне приходится уже третью ночь дремать на вокзалах. Хорошо еще, что в городе их несколько… Ну, всего лучшего…».

Прихожу на явку, стучу три раза. Спрашивают из-за запертой двери: «Кто там?» Отвечаю: «Здесь продают пианино?» — «Рояль фирмы Беккер», — отвечают и сразу же открывают дверь. Смотрю, навстречу мне идет офицер, который вчера в сквере спрашивал меня, не скучаю ли я по большевикам. Он быстро подходит ко мне, крепко пожимает руку, как лучшему другу, которого он уже долгие, годы не видел. «Нам передали, — говорит он, — что сюда послали товарища… Но поди разыщи его!.. Эх, как мы нуждаемся в людях!.. Покажите-ка свои документы». Я показываю ему. «Сережа, поди-ка сюда!» — кричит офицер, и из другой комнаты выбегает вчерашний продавец газеты «Южный край» («Пойман большевистский комиссар!»), и он смеется, этот парень: он меня узнал. «Ну, вот что, — говорит мне «офицер», — вечером Сережа, наш курьер от революции, сведет тебя с Ниной, ты будешь работать с ней в типографии». — «С Ниной?» — говорю я. — «Да, с Ниной, — отвечает он. — А что, разве ты с ней знаком?» — «Да, — говорю я, — мы вчера случайно познакомились на вокзале… вместе ехали в Ростов… » Он усмехается и говорит: «Славная встреча, да… Ну, Сережа, иди, сведи его куда надо, и пусть он прежде всего выспится».

1938

Перевод С. Родова.

— Таня, знаешь? Я получил повестку из военкомата, меня призывают в армию.

Произнес это стройный русоволосый парень, токарь Харьковского тракторного завода. Трудно передать радость, с которой сказаны были эти слова. Однако совсем иначе прозвучали они для Тани. У молодой женщины при таком известии появилось желание разреветься навзрыд, чтобы плач ее слышен был за десять кварталов и на десятой улице. Но на самом деле заплакала она совсем тихонько. Скупые слезы, величиной с горошину, медленно катились по ее румяным щечкам.

— Что же будет со мной, Шлема? Сам подумай, что ты натворил: жениться за три месяца до того, как идти в армию!

Она говорила то громко, то тише, то взволнованно, то спокойнее, сплетя пальцы рук и забросив их за голову, сперва закрыв глаза, потом опять раскрыв их.

— Ну хорошо, поезжай, поезжай, Шлема! Я глупая девчонка, и потому плачу. Кто оплакивает своего мужа, уходящего в Красную Армию! Но разве тебе совсем не жалко расстаться со мной? Что ты молчишь, Шлема?

И неожиданно для нее самой на ее щеках опять появились две крупные слезы.

— Я знаю, я — глупая телка, и потому я плачу. А еще в комсомоле! Но, поверь мне, не потому я плачу, что ты идешь в Красную Армию, не потому плачу я, Шлема, не потому.

Она утерла слезы, прикрыла ладонью глаза и так стояла несколько минут, словно о чем-то задумалась, а потом опять заговорила возбужденно:

— Ребенок родится и даже не увидит отца. Ну, обернись ко мне. Я уже не плачу.

На этот раз ни единая слеза не катилась из ее глаз, но все лицо ее было мокро и красно.

На призывном пункте, ожидая своей очереди к врачам, Шлема упорно старался выжать из пианино одним пальцем мотив: «Нас побить, побить хотели». Однако ничего у него не получалось, и он сердился на пианино, как злятся иногда на тупого, упрямого человека. Шлема начал сильнее стучать пальцами по клавишам. Потом он попробовал также нажать на педали, сперва на одну, затем на другую, наконец, на обе сразу, но все это мало помогло.

Из разговора с Таней сейчас в голове у него вертелась лишь одна фраза: «Жениться за три месяца до того, как нужно идти в армию». Но неужели ему нельзя было? Зато когда он возвратится из армии, то уже застанет ребенка, русоволосого сынка. А может, нет? Но этой мысли он даже и допустить не хотел.

Он был необычно весел на пункте. Совершенно незнакомые друг другу люди жизнерадостно и плутовски перемигивались, словно давнишние приятели. Тут необычно быстро сближались и в течение нескольких минут становились такими друзьями, точно знали друг друга и росли вместе с самого детства. Что-то их всех объединяло здесь в один коллектив еще раньше, чем они становились красноармейцами, — вот этих простых украинских, еврейских, русских парней, вот этих крепких молодцов с десятков заводов, стерев различие наций и областей, — и образовывало одну крепкую семью, семью двадцатилетних, которые не дадут друг друга в обиду.

Собственно говоря, Шлема, признаться, чувствует себя немного виноватым перед Таней, но ошибку эту даже если бы он и хотел, то уже не мог исправить, потому что это зависит не только от него. Да если бы и зависело, то ее тихий, но истерический плач все равно не заставил бы его отказаться от почти мальчишеской мечты стать кавалеристом в Красной Армии… Скоро его позовут в кабинеты, где ему начнут выворачивать веки, залезать чем-то в уши, совать ему ложечку в рот и прикажут блеять, как козе: э-э-э… Затем в каком-то десятом по счету кабинете ему велят раздеться, взвесят, вымерят, будут щупать пульс, предложат дышать, не дышать, а затем скажут кратко, лаконично и точно: