Национализм
Шрифт:
Thomas, George and Meyer, John (1984) «The expansion of the state», Annual Review of Sociology, 10: 461–482.
Thrower, Norman J. W. (1996) Maps and Civilization: Cartography in Culture and Society. Chicago: University of Chicago Press.
Tibi, Bassam (1990) Arab Nationalism: A Critical Enquiry, 2nd edn. Translated by M. F. Sluglett and Peter Sluglett. New York: Saint Martin’s Press.
Tilly, Charles (ed.) (1975) The Formation of National States in Western Europe. Princeton: Princeton University Press.
Tilly, Charles (1978) From Mobilization to Revolution. Reading, MA: Addison-Wesley.
Tilly, Charles (1984) Big Questions, Large Processes, Huge Comparisons. New York: Russell Sage Foundat ion.
Tilly, Charles (1990) Coercion, Capital and European States, AD 990–1990. Cambridge: Blackwell.
Tiryakian, Edward and Rogowski, Donald (eds) (1985) New Nationalisms in the Developed West. Boston: Allen and Unwin.
Todorov, Istvan (1990) Nous et les autres. Paris: Editions de Seuill.
Trevor-Roper, Hugh (1983) «The invention of tradition: The highland tradition of Scotland», in E. Hobsbawm and T. Ranger (eds) The Invention of Tradition. Cambridge: Cambridge University Press, pp. 15–42.
Ullmann, Walter (1977) Political Theories of the Middle Ages. Harmondsworth: Penguin.
van der Veer, Peter (1994) Religious Nationalism: Hindus and Muslims in India. Berkeley: University of California Press.
Wa llerstein, Immanuel (1974 –19 8 8) The Modern World System, Vols 1–3. La Jolla: Academic Press.
Walzer, Michael (1983) Spheres of Justice. New York: Free Press.
Walzer, Michael (1992) Just and Unjust Wa r s, 2nd edn. New York: Basic Books.
Warnke, Georgia (1987) Gadamer: Hermeneutics, Tradition and Reason. Stanford, CA: Stanford University Press.
Watkins, Susan Cott (1992) Provinces into Nations: Demographic Diversity in Europe, 1880–1960. Princeton: Princeton University Press.
Weber, Eugen (1976) Peasants into Frenchmen. Stanford: Stanford University Press.
Weber, Marianne (1988) Max Weber: An Intellectual Biography. New Brunswick: Transaction.
Weber, Max (1976) Economy and Society. Berkeley: University of California Press.
Weintraub. Jeff (1997) «Introduction», in Jeff Weintraub and Krishan Kumar (eds) Public and Private in Thought and Practice. Chicago: University of Chicago Press.
White, Harrison (1992) Identity and Control. Princeton: Princeton University Press.
Zacek, Joseph F. (1969) «Nationalism in Czechoslovakia», in Peter F. Sugar and Ivo J. Lederer (eds) Nationalism in Eastern Europe. Seattle: University of Washington Press.
Zaret, David (1996) «Petitions and the „Invention“ of public opinion in the English revolution», American Journal of Sociology, 101, 6: 1497–1555.
Послесловие переводчика. «Национализм» и публичная сфера
Когда в 1993 году американский историк Джон Холл впервые заявил о невозможности построения «одной, универсальной теории национализма», он так и не пояснил, почему ко всему множеству несхожих феноменов по-прежнему должен был применяться один и тот же термин, пусть и во множественном числе («национализмы»), и как в этом случае можно было избежать опасности впасть в «крайний партикуляризм» (Hall 1993: 1) [89] . В этом же году была опубликована первая работа Крэйга Калхуна о национализме — его знаменитая статья «Национализм и этничность» (Calhoun 1993), в которой он, опираясь на работы других исследователей, пытался прояснить отношения между этими феноменами. Но Калхун не просто обобщил в ней существовавшие на тот момент теоретические подходы, но и предложил новый концептуальный инструментарий для изучения национализма и ответил на вопрос о том, что связывало между собой отдельные «проявления» национализма.
89
Холл говорил о возможности «очерчивания различных идеальных типов национализма» (Hall 1993: 1), но тогда открытым оставался вопрос о том, на каком основании эти «идеальные типы» могли считаться идеальными типами именно национализма.
Отказавшись от поиска сходств в содержании различных национализмов, Калхун сосредоточил внимание на форме и показал, что во всех этих случаях национализмы объединялись общим «дискурсом» или «дискурсивной формацией». Конечно, Калхун не был первым, кто заговорил о национализме как о дискурсивном явлении. В 1996 году Джеффри Или и Рональд Суни, ретроспективно оценивая исследования национализма предшествующих двух десятилетий, отмечали серьезный аналитический переход от изучения «материальных и структурных условий к области дискурса и порождения значения» (Eley, Suny 1996: 6), по сути, утверждая, что исследователи занимались практическим изучением националистического дискурса avant la lettre. Первой же попыткой теоретического обоснования возможности понимания национализма как особого дискурса стала статья Тимоти Бреннана «Национальная жажда формы», в которой говорилось о том, что «„нация“ представляет собой именно то, что Фуко называл „дискурсивной формацией“ — не просто аллегорию или художественный образ, а порождающую политическую структуру» (Brennan 1990: 46–47) [90] . Но ни сама категория «дискурсивной формации», ни ее содержание не получили у него сколько-нибудь подробного рассмотрения.
90
Будучи специалистом в области сравнительного литературоведения, Бреннан призывал изучать употребление «нации» в качестве тропа «для таких вещей, как „принадлежность“, „ограниченность“ и „привязанность“» в литературе и, несмотря на замечание о необходимости принятия в расчет «институционального использования художественной литературы в самих националистических движениях» (Brennan 1990: 47), применял понятие дискурса прежде всего к анализу художественных текстов. В этом смысле его подход скорее следует считать не дискурсивным, а нарративным.
В отличие от Бреннана (и независимо от него), Калхун обратился к последовательному описанию «дискурсивной формации» национализма. Поскольку объединяющим принципом всякой «дискурсивной формации» служит не общий референт, тема, стиль высказываний или повторяемость одних и тех же понятий, а «регулярность в рассеивании», Калхун сделал своей отправной точкой витгенштейнианское понятие «семейных сходств» [91] . Это позволило ему обойтись без жестких определений национализма и нации, избежав при этом «филологического» (Calhoun 1995b: 419) изучения происхождения самих этих терминов, которое способно создать ощущение исторической преемственности между различными и даже противоположными дискурсами, как это часто бывало у ранних историков национализма, находивших его проявления на всем протяжении человеческой истории, начиная с Древней Греции и Рима.
91
Калхун продуктивно использует категорию «семейных сходств» не только применительно к содержанию «дискурсивной формации» национализма, но и, например, для описания устройства социальной идентичности вообще и «европейской идентичности» в частности (Calhoun 2001b: 52). Вслед за ним понятием «семейных сходств» в исследованиях национализма, хотя и без ссылок на Витгенштейна, стал пользоваться британский теоретик Энтони Смит (Smith 1999: 206; 2001: 32). Ср. также: Özkirimli 2000.
Благодаря использованию этого подхода Калхуну также удалось преодолеть редукционизм политической теории и истории идей, предполагавший выделение взаимоисключающих идеальных типов «этнического» и «гражданского» национализма, характерных для различных национальных историй (например, Франции и Германии). Так, если раньше под «этническим» национализмом понимались притязания дополитической «этнической» общности на национальный суверенитет, а под «гражданским» — продукт чистой политики и коллективной воли, то теперь они стали рассматриваться как две «симбиотические» дискурсивно-политические логики, постоянно взаимодействующие и пересекающиеся между собой в каждой национальной истории (Calhoun 1998: 20–21; 2002c: 878; 2005: XXXIV, LX).
Но, принимая понятия «дискурсивной формации» и «дискурса» в том виде, в каком они использовались самим Фуко, Калхун унаследовал от него и все проблемы, связанные с разграничением дискурсивной и внедискурсивной областей и отношениями между ними. Так, с одной стороны, Фуко пытался выделить целостности, осуществлявшие производство значения, показав, что значение само по себе предполагает наличие условий производства, несводимых к нему самому. Такие целостности и составляли дискурс — «практику, которая систематически формирует объекты, о которых они (дискурсы) говорят» (Фуко 1996: 50). Но, с другой стороны, Фуко выстраивал своеобразную топологию отношений между дискурсивным и внедискурсивным, отдавая приоритет именно внедискурсивному, которое становилось у него основой дискурсивного. И он открыто отвергал смешение «вторичных, или рефлексивных, отношений, которые мы могли бы назвать собственно дискурсивными», с тем, что он называл «первичными отношениями», которые существовали «независимо от любого дискурса и любого объекта дискурса» и могли быть описаны в виде отношений «между институтами, технологиями, социальными формами и проч.» (Фуко 1996: 46). В результате, неизбежно возникала проблема согласования формации правил, свойственных дискурсу, с существованием внешних по отношению к ним причинных логик и процессов, которая у Фуко так и осталась нерешенной.