Над бездной
Шрифт:
— Два любящих сердца, беседка из роз, стихи, тайна… все есть для полной идиллии счастья аркадских пастушков!.. Катуальда, гляди: вон и луна… хоть она теперь и днем на небе, при солнце, а все-таки — луна, без нее нет полного блаженства для поэта и его Музы!
— Оставим их, госпожа! — ответила Катуальда.
— Ни за что не оставлю!.. какая может быть тайна у Аврелии? это преинтересно! я устала там стоять, но сейчас опять побегу.
Она покачалась и опять начала подслушивать.
Сервилий декламировал наизусть:
В неожиданной тревоге Ужаснулся славный Рим. Потому что гаев свой боги Изъявили перед ним. Затряслась земля, раздался Гром, огонь с небес упал, А затем образовался В центре форума провал. Бездна черная зияла С этих пор на площади, Гибель Риму предвещала Несомненно впереди. Часто граждане сходились Удивляться чудесам, А жрецы богам молились, Воскуряя фимиам. Собрался на совещанье В зале Курии совет, Чтобы сделать изысканье, Нет ли средства против бед. Чем так боги прогневились? Кто пред ними согрешил? Все ль Квириты провинились Иль один их оскорбил? Наконец в стихах Сивиллы Повеление нашли, Чтоб основы римской силы Тотчас в жертву принесли. Всех сенаторов тревожит Воля грозная небес, Но понять никто не может Смысла тайного чудес; Не понять Сивиллы слова Самым смелым мудрецам!.. Страшно чуда рокового Всем сенаторам-отцам!.. Весь народ, раздумья полный, Перед Курией стоял, Взоры потупивши, безмолвно. Целый день, и трепетал. [32]32
Считаю излишним заметить, что римляне писали свои стихи без рифмы и в размере длиннейших гекзаметров, весьма неудобных для русского языка; поэтому я не стараюсь подражать этому размеру.
— А ты при этом был, Кай Сервилий? — спросила Люцилла, показавшись в дверях беседки.
— Кажется, и ты была, — ответил стихотворец.
Они взглянули друг на друга неприязненно-насмешливым взглядом. Люцилла взяла яблоко и вышла.
— О, продолжай, продолжай! — сказала Аврелия.
Поэт продолжал:
Вдруг толпа заколыхалась, Загудела, зашепталась; Крики, вопли раздалися: — Эй, народ, посторонися! Найдена к разгадке нить; Курций может объяснить. Из толпы в порыве страстном Вышел воин молодой; На лице его прекрасном Виден замысл не простой. Отмахнув назад руками Кудри черные от плеч. На трибуне со жрецами Начал он к народу речь: — Вы ль не знаете, квириты, В чем вся сущность состоит Нападенья и защиты? — Толстый панцырь, крепкий щит, Прочность шлема боевого, Меч в испытанных руках, Твердость сердца удалого, Неизведавшего страх; — Вот могучие основы, На которых славный Рим Уцелел от горя злого, Много раз судьбой гоним. Курций смолк, сошел с трибуны, Опустивши жгучий взор. Точно волн морских буруны, Поднялся в народе спор: — Человека всех храбрее Надо в жертву принести И, как можно поскорее, Поспешить его найти. Кто ж быть жертвою достоин? Не сенатор ли седой? Или консул? или воин? Иль патриций молодой?— Но что с тобой, Аврелия, ты бледна, как умирающая!
— Ничего, Сервилий. Это от усталости после морского переезда… нас ужасно качало. Продолжай!
Сидя неподвижно, она походила на прекрасное мраморное изваяние в своей белой одежде, сшитой в столице; только никакая статуя никогда не могла быть прекраснее ее в эту минуту, потому что никакому художнику не придать резцом своему творению того, чем одаряет природа своих детей; никогда не выразить, ни на полотне, ни на мраморе, таинственных движений души, отражающихся в лице, — этом зеркале наших чувств, все равно как не нарисовать ни ослепительного блеска молнии, ни бурного движения волн, ни кроткого сияния луны. Картина, несмотря на все вдохновение великого художника, все-таки будет картиной; статуя — статуей; человек же, любимое творение Божие, всегда будет прекраснее той и другой, если хранит в душе образ и подобие своего Творца.
Поэт любовался своею слушательницей и продолжал:
Шум народный умолкает; Пылкость спорящих сердец Любопытству уступает: На трибуне главный жрец. «Что он вздумал? что он скажет?» — Тихо шепчется народ; Жертву ль нужную укажет, Иль иную весть несет? Жрец сказал: «Перед богами И патриций и плебей, Если славятся делами, Равны доблестью своей. Лишь бы жертва всенародно Нам согласие дала, Без насилия, свободно Свой обет произнесла; Но не будет никакая Благосклонно принята, Если нами кровь людская Будет силой пролита. Отыщите же героя; Пусть себя за весь народ В жертву с искренней мольбою Добровольно принесет!» «Он отыскан!» — снова твердый Голос Курция звучит И к жрецу с осанкой гордой, Он приблизясь, говорит: «Если можно, удостойте Выбрать жертвою меня И, не медля, все устройте Для торжественного дня». Радость общая, живая, Эти встретила слова; Жертва именно такая Лучше всех для божества. Курций молод был и знатен; В жизнь он только что вступал; Честь его была без пятен, Как прозрачнейший кристалл Аппенинской горной льдины. Иль, глядящий в ручеек, Горделивый сын долины, Белой лилии цветок, Что едва лишь распустился И с приветом наклонился На стебле высоком, тонком. Над журчащим ручейком, Но при этом не ребенком Курций был, и сердце в нем Жаждой подвигов горело; В ярой битве раза два Он помог отлично делу, Проявив отвагу льва.— Да, да… он таков, таков! — вскричала Аврелия, забывшись в сладких грезах о незнакомце.
— Ты видела его в мечтах твоих? — спросил Сервилий.
— Сервилий… я… я полюбила!
— Полюбила! — повторил он с тяжелым вздохом.
Никто еще не слушал с таким вниманием, как в эти минуты Аврелия, его стихов, которые все находили неудачными и над которыми смеялись. Был у него один благосклонный почитатель таланта, Котта, но он отравлял удовольствие поэта неподходящими сравнениями героя и героини его поэмы с самим собой и Люциллой, и беспрестанно то прерывал декламацию разными замечаниями, то просил повторить, чего недослышал. Читать стихи Аврелию Копе было, скорее, для стихотворца мучением, которому он позволил себя подвергать из любезности отцу любимой девушки, нежели удовольствием.
Люцилла многозначительно толкнула локтем Катуальду, как бы говоря: «Слушай, слушай что будет дальше!.. комедия начинается».
Они притаились обе за беседкой, усевшись на траве и не шевелясь.
— Да, я люблю, Сервилий, — сказала Аврелия робко.
— Кого ты полюбила, Аврелия? — спросил поэт с тайной надеждой, что часовня Курция напомнила ей именно его, воспевшей этого героя.
Аврелия молчала.
Старик продолжал декламировать, но уже не с прежним влечением; сомнение боролось в его сердце с надеждой; он пытливо глядел на свою слушательницу, как бы стараясь разгадать по выражению ее лица ее тайные думы.
Сильно Курция родитель Сына милого любил, Но, богов усердный чтитель, Подвиг он не осудил, Только молвил: «Неужели Ты к себе был так жесток, Иль тебя от колыбели Выбрал жертвой грозный Рок?» «Я отечеству без лести Рад служить, как ты желал; Что ж, отец, боишься вести, что твой сын героем стал?» Много было разговора; Очень быстро ночь прошла, И румяная Аврора Выход солнцу отперла. Лучше всех, какие были, Курций доспехи собрал И очистить их от пыли Поскорее приказал. Сверх туники чистой, новой На себя он их надел И с отцом, совсем готовый, За последний завтрак сел. Конь готов; надета сбруя; Бедный мечется и ржет, Участь горькую почуя; Раб к крыльцу его ведет. Курций сел и уезжает. Конь, взвиваясь на дыбы, Под ногами поднимает Пыль на улице в столбы. Все сияет на герое В первых солнечных лучах: Стан под броней дорогою, Плащ военный на плечах, Щит в руке с. резьбой богатой, С боку в ножнах острый меч, Каска с гривою косматой Кроет голову до плеч. Вдруг препятствие явилось Продолжать геройский путь: Сердце Курция забилось И тоской заныла грудь… С диким криком подбегая. За узду схватив коня. Появилась молодая Дева, полная огня, Страсти чистой, безмятежной… Покрывала тканью нежной Ветер утренний играл, Косу девичью небрежно За плечами разметал… С добротою голубиной Смотрят кроткие глаза. Из которых жемчужиной Льется горькая слеза…— Аврелия, — прервал поэт свою декламацию, — когда я это писал, я думал о тебе, о том, что прошло для меня невозвратно… о чем я клялся не говорить тебе… твой образ помог мне изобразить Атилию.
— Увы, это невозвратно, Сервилий… невозвратно, как прошлогодние весенние цветы… ах, зачем, зачем это невозвратно?! но я одолею искушение!
— Это не цветы, Аврелия, а перелетные птицы… они возвращаются в свои старые гнезда…
— Если б было так!
— Ты желаешь, чтоб так было?
— Желаю, но не могу, Сервилий!.. я возвратилась сюда, но мое сердце осталось в Риме; мои мечты, мои думы, мои желания там… зачем ты допустил меня видеть столицу мира, этот блаженный рай, который я не в силах забыть!
— Яд подействовал! — мрачно сказал Сервилий.
— Да.
Он продолжал:
Дева с горькою тоскою Говорит: «Остановись, Милый мой, и здесь со мною Перед гибелью простись!» Это Курция невеста. Сердца юного мечта. Как сама богиня Веста. Непорочностью чиста. Недождавшися ответа. Дева просит между слез: «Ведь священного обета Ты еще не произнес… Воротись!» Он прерывает: «Нет, Атилия, я мой Долг исполню; ожидает Уж меня алтарь святой. Вместо горести бесплодной. Безнадежных слез любви На поступок благородный Ты меня благослови!» «Я люблю тебя!» — со стоном Шепчет в ужасе она, И в герое огорченном Вся душа потрясена. Он, к Атилии нагнувшись, На минуту побледнел И, до милых уст коснувшись. Поцелуй напечатлел. Вот невесту отстраняет Тихо Курция рука, И коню герой вонзает Шпоры острые в бока. Быстрокрылой, легкой птицей Конь по улицам летит: Далеко по всей столице Слышен стук его копыт. Близ ужасного провала, Чуть затеплилась заря, Чернь героя поджидала, Нетерпением горя. На особом возвышение Главный жрец, священный царь [33] , Все для жертвоприношенья, Как водилось это встарь, Приготовил. Слышен шепот Меж народа, это весть: «Раздается конский топот, Это Курций… вот он… здесь». На средине возвышенья, У священного огня, Курций стал с благоговечьем, Низко голову склоня. Жрец душистый фимиам; Синей струйкой улетает Дым к далеким небесам. Вот, над жертвой молодою Жрец молитву сотворил. Очищения водою Изобильно окропил, На колена. Зажигает Жрец душистый фимиам; Синей струйкой улетает Дым к далеким небесам. Вот, над жертвой молодою Жрец молитву сотворил. Очищения водою Изобильно окропил, Локон Курция волнистый Срезал каменным ножом, Из цветов венок душистый Сверху шлема над челом Возложил, к ботам взывая И над жертвой простирая Руки старые, молил, Чтобы дар приятен был. Опершись на меч тяжелый, Курций медленно встает И, стараясь быть веселым, Он приветствует народ. Молодой, бесстрашный воин Горд, величествен, спокоен, Как Юпитера орел, К краю бездны подошел. Завернувшись плотно в тогу С головою и лицом, На стрелу поставив ногу, Курций, стоя пред жрецом, У богов для Рима просит Удаления всех бед И без страха произносит Громко с клятвами обет. Совершилось роковое Обреченье. Смертный час Наступает для героя. Он вздохнул, в последний раз На краю своей могилы Вспомнив все, что сердцу мило. Что сулило впереди Много счастия, отрады… Все окончены обряды; Строго жрец сказал: «Иди!» Тяжкий стон в толпе раздался И привлек невольно взор; Курций тотчас догадался, Кто там был, но с этих пор Он не должен был ни слова Уже больше говорить; Для него, еще живого, Жизни сладостная нить Порвана. Вот повторился Снова нежный, тихий зов; На мгновенье возмутился Дух героя; он готов Все обеты и заклятья Обреченья преступить, Отказаться, и в объятьях Милой девы снова жить. Но он скрыл свои мученья И, обеты сохраня, Вниз сошедши с возвышенья. Сел, не медля, на коня. На коне своем без страха Воин доблестный сидел, Расскакался, и с размаха Прямо в бездну полетел. Черной тучею покрылись В ту ж минуту небеса, И над Римом совершились Снова божьи чудеса: Буря дико разыгралась, Полил дождь, раздался гром, И земля заколебалась В основании своем. Бездна черная сомкнулась, Поглотив героя прах; В Рим спокойствие вернулось И исчез народный страх. Очень скоро, всем на диво, Там ручей потек игриво, А над этою струей Тень раскинула олива, Перевитая лозой. Прозерпина ль их явила В символ благости своей? Дева ль грустная взрастила, Как печальный мавзолей, Над могилой, ей любезной, Чтоб над местом скрытой бездны Тихо слезы проливать? Все догадки бесполезны; Нам об этом не узнать.33
Это лицо совершало все те жертвоприношения, которые прежде были обязанностью царей; оно не служило специально никакому божеству и не причислялось к жреческим коллегиям.
— Тайна — ужасная вещь! — тихо молвила Аврелия, — тяжело… ах, как тяжело носить в груди своей тайну, которой никто не может объяснить!
Люцилле, несмотря на все ее любопытство, наскучило сидеть за беседкой; она вошла туда и села рядом с Аврелией.
— Диковата твоя поэма, Кай Сервилий! — небрежно сказала она своему патрону, — что хорошего в этом варварском обречении?
— Я не для тебя писал, не тебе и декламировал. Одним не любо — хулят, другим нравится — слушают; на всех не угодишь.