Чтение онлайн

— Когда его будут хоронить? — спрашивал Петрей, молодой человек из разбогатевших отпущенников.

— Конечно, не сегодня, — отвечал Минуций, промотавшийся патриции.

— Экое несчастие! — вздыхал Церинт, купец из Неаполя.

— Нельзя ли хоть на минуту войти? — спрашивала Амикла, старая гречанка со внуком на руках.

— Подите прочь! — гнал Осаждающих старый Клеоним, — сто раз я всем и каждому говорил, что мой господин жив.

— Зачем ты скрываешь его смерть? — кричал один.

— Верно, до прибытия родных не объявят, — заявлял другой.

Все лезли с шумом и гамом. На другое крыльцо лезла другая толпа. Там были рабы Нобильора.

— Сначала ранен ножом, а потом прикончен дубиной, — повествовал один.

— Не убит, а слег в постель, — перебивал другой, — это я от Флорианы слышал.

— Умер после полудня, — заявлял третий.

Все шумели.

— Барилл ходил к Амизе…

— Кай Сервилий думал, что к Люцилле; обе белокурые…

— Застал в кухне…

— Подрались…

— Пусти же, Рамес, отдать последний долг нашему благодетелю!

Все эти возгласы, один другой перебивая, сливались в гул, подобный крикам осаждающих.

Люцилла глядела в окошко и хохотала, не понимая, как и все, причины этих новых сплетен.

— Пустите, пустите меня! — прокричала Аврелия, вбежав на двор; за ней гналась Катуальда, напрасно стараясь остановить ее.

— Я оклеветана!.. Сервилий болен!.. он умирает!.. пустите!.. пустите!.. раздавались вопли несчастной девушки.

Толпа расступилась; Аврелия вбежала в сени, но дальше Рамес не пустил и ее.

Осаждающие заговорили о ней.

— Аврелия, его невеста.

— Она помешалась… волосы растрепаны… распущены…

— Он умер оттого, что она его выгнала.

— Она его выгнала, потому что дала слово другому, в Риме.

— Знаю — Лентулу.

— Неправда — Фламинию.

— И не Фламинию, а Флавию.

— А я достоверно знаю, что Лентулу; он вчера приезжал. — Это Лентул Сура.

— Нет, не Сура, а Лентул Нобильор, родственник Кая Сервилия.

— Это Флавий-Флакк… Флориана о нем слышала от самой Аврелии; он друг Фламиния.

— А я слышал от Вариния, что Фульвий Флакк.

— Братцы, она совсем не помешана; я вчера с нею говорил; она притворилась помешанною.

— Зачем?

— Чтоб Сервилий отказался.

К крикам снаружи примешивались крики изнутри дома. Рамес не пускал Аврелию, не слушая ее воплей. Люцилла сбежала вниз.

— Пусти ее, раб! — строго произнесла она.

Рамес вздрогнул при сверкании ее гневных очей и выбежал опять на крыльцо.

Оставив Аврелию с Катуальдой, Люцилла смело вошла в спальню своего патрона, не стесняясь тем, что он был в постели.

— Кай Сервилий, — мрачно сказала она тоном, каким говорит судья с преступником, — ты часто обвиняешь меня в непристойности поведения… теперь безобразие твоего поведения хуже всего, что добрые люди могли от тебя ожидать!.. толпа грозит разнести весь дом в щепки, а ты равнодушно валяешься… ты веришь клевете на твою невесту после слов гнусного изменника-раба!.. хорошо это?

— Ступай вон, Люцилла! — ответил он, продолжая лежать, отвернув лицо к стене.

— Поэт! — насмешливо сказала Люцилла, — мои слова оправдались даже скорее, чем я ожидала. На твоем форуме разверзлась бездна, а ты, красноречивый, бородатый Курций, вовсе не намерен замкнуть ее твоим самопожертвованием… ха, ха, ха!

— Ступай вон!

— Ты не умеешь любить, Кай Сервилий! ах, есть ли на свете клевета на любимого мной человека, которой я поверю, есть ли на свете гнусный обманщик, лицемер, сикофант, которому я поверю, которому я позволю очернить существо, любимое моим сердцем, есть ли, наконец, даже проступок, которого я не прощу моему милому, моему избраннику? нет, нет, нет!.. ты не умеешь любить, Кай Сервилий!.. нет того средства, которое я не употребила бы для спасения моего избранника; нет той жертвы, которую я не принесла бы ему; нет ничего, что я не испробовала бы, пока есть хоть искра надежды подать руку помощи человеку, упавшему в бездну, пока еще можно спасти, исправить его.

— Люцилла, я уже сказал тебе еще утром, что решился умереть, если Аврелия, это чистое существо, может быть способною к злословию, то… кто же добродетелен?! ступай вон!

— Аврелия пришла к тебе; она просит позволения видеть тебя и объясниться. О, Кай Сервилий, все это ложь.

Она отворила дверь и ввела за руку бледную, трепещущую Аврелию. Катуальда также вошла.

Аврелия упала на колени у порога двери.

— Сервилий… одно слово, — простонала она.

Услышав ее голос, Нобильор встал и тихо проговорил:

— Не ты, а я должен сказать это слово. — Лицемерка!

— Даже тираны позволяют своим жертвам сказать слово в свою защиту, — сказала Люцилла, — я презираю тебя, Кай Сервилий!.. ты сам лицемер; ты трус; ты говоришь и пишешь одно, а делаешь другое!

— Плюю на твое презрение, безнравственная прелестница, безбожница, ты развратила Аврелию.

— Сервилий, — сказала Аврелия рыдая, — прости меня!.. я думала… думала… что это не ты… что это оборотень… я не видела, как ты пришел к нам; не видела, как ушел… кровь на левой руке… собака залаяла…

— Что за глупости ты говоришь? оборотень, собака…

Любовь начала одолевать гнев в сердце доброго помещика; он продолжал больше с грустью, нежели с гневом:

— Аврелия, ты сказала мне, что не любишь меня; я отказался от твоей руки и просил тебя позволить мне быть только твоим другом и защитником до замужества, потому что твой отец сурово обращается с тобою. Чем заслужил я твое презрение, разве я виноват, что стар для тебя, разве я виноват, что моя наружность кажется тебе смешною? я не считал тебя за девушку, способную на злословие и лицемерие. Я не поверил бы доносу на тебя, если б оказался доносчиком кто бы ни было другой… но это — Барилл, которого я знаю с его детства как честного человека, никогда не лгавшего. Его донос разъяснил мне всю странность твоего поступка со мной в саду. Ты не хочешь даже моей дружбы!.. иди же за твоего Лентула или Фламиния, — кто он, не знаю, за мота, негодяя, фальшивого ласкателя!.. с этой минуты я чужой для тебя, совсем чужой… иди вон из моего дома!

Он прошел мимо Аврелии на крыльцо. Люцилла пошла за ним. Толпа все еще не расходилась.

— Друзья, — сказал Нобильор громким голосом, — уйдите, я жив.

Крики радости встретили появление всеми любимого помещика.

На двор вошла Мелхола со своими рабами.

— Еврейка, жидовка! — закричали многие, — чего ей тут надо?

— Я могу помочь вам, добрые люди, выйти из вашей всеобщей путаницы, — сказала Мелхола.

— Или поможешь еще больше запутаться, — насмешливо возразил ей один из присутствовавших.